Ира ехала домой в тупой темноте бездумия. Был месяц октябрь, свежесть деревьев прошла, в метро не осталось воздуха и сильно пахло потом. Люди пихались, толпились, пытались просочиться друг сквозь друга. Неужели они не понимают, подумала она вдруг, что они напоминают крыс? Крысы, кишащие и торопящиеся к обнаруженному в трюме мешку с солониной — вот на что изо дня в день похоже их поведение, вместо того чтобы быть поведением человека разумного, наделённого достоинством и дающего себе труд мыслить более сложными понятиями, чем инстинкты, что ограничиваются пространством собственного тела.
Арсений дома ел кукурузные хлебцы на диване.
— Что будем сегодня делать? — спросила Ира довольно вяло.
— Можно посмотреть киноху какую-нибудь, — сказал Арсений, копаясь в телефоне.
— Выпьем вина?
— Не, у меня же теперь ЗОЖ. Вино вредно.
— Сегодня моих друзей уволили.
— За что?
— За общественный протест.
— Ну…
— И я следующая буду.
— С чего ты взяла? Не будешь, — пробормотал Арсений, не отрываясь от телефона.
— Может, ты хоть какую-нибудь тему для разговора предложишь? — не выдержала Ира.
— Я по работе занят, — огрызнулся Арсений, дожёвывая хлебец.
Ира ушла в кухню. Где-то в дверном проёме между комнатой и коридором её кольнула тоска по тому времени, когда она, возвращаясь домой, могла посвятить свой досуг, мысли и настроение книгам — своим друзьям, к которым она радостно приходила, потому что они умнее неё. Принести к ним свои мысли и соображения, обретённые в дороге между работой и домом, и, слушая их, видеть, как эти мысли работают, нарастают и трансформируются в концепцию.
Наверное, потому человек и называется свободным существом, что можно, обуявшись этой тоской, вот так вот взять, всё бросить и сделать, как надо. Как требует тоска и глубочайшее убеждение, именуемое моралью. Так, как надо, чтобы остаться верным себе и не предать тех, кто выбрал тебя, чтобы идти с тобой рядом.
Через две недели Иру сделали начальником нового отдела делопроизводства, повысив зарплату на десять тысяч.
На обед, когда Кирилла и Паши не стало, Ира пошла с ведущими закупщиками и дизайнером Ярославом. Как-никак, в статусе начальника она оказалась впервые. Как-то незаметно даже стерва кадровичка перестала на неё шипеть и сделалась вполне сносной бабой.
— Как провели выходные? — светским тоном спросил ведущий закупщик, прекрасно знавший, что именно надлежит спрашивать светским тоном за обедом.
— Ой, мы вчера с друзьями ходили в такой интересный ресторан, где надо есть с завязанными глазами, — сказал Ярослав.
— Китайский, что ли? — попыталась сострить Ира.
— Нет, там обычная европейская кухня, — серьёзно ответил Ярослав. — Но ты не видишь, что тебе подают, только чувствуешь запахи, и это создаёт очень новые необычные ощущения. От еды получаешь совершенно необычное удовольствие.
Ира открыла рот, чтобы спросить, кому могло прийти в голову заниматься такой чушью, но передумала, внезапно устав, и молча продолжила есть безвкусные столовные котлеты.
Работа в новой должности беспокойная, но благодаря ажиотажу менее изматывала. Ира вылетела в седьмом часу из бизнес-центра, совершенно не претендуя на то, чтобы коллега-закупщица её подвозила до метро. Извозчик нудным голосом призывал толпящихся менеджеров сесть в такси, а закупщица была уволена два дня назад и фонтанировала невысказанными эмоциями, поэтому Ира пошла на уступку и потопала за ней на парковку через квартал, чтобы доехать на её машине до станции.
Сочувственно выслушав все эмоции, Ира всё же один раз дала слабину — когда закупщица, быстро уставшая пропускать нескончаемый поток людей, переходящих по пешеходному переходу, дала по газам.
— Задолбали переть, козлы, — сказала она при этом пешеходам с такой неожиданной злобой, что Ира, повернувшись к ней всем корпусом, рявкнула:
— Ты что творишь, умом тронулась?!
Закупщица резко успокоилась, как от удара обухом, вырулила на дорогу и посмотрела на Иру с глубоким недоумением.
— Не разговаривай со мной так больше никогда, — укоризненно сказала она.
Ира готова была сказать ещё, но внезапно тоже успокоилась. Закупщицу уволили, а её, Иру, повысили, чего ей, собственно, нервничать.
И Арсений ждал дома. Что же, — он всё-таки защищает. Кто-то же должен защищать. Этим мечта и отличается от реальности. Ира вошла к себе на кухню, вытянула на диванчике изнывающие ноги и, откинув голову, посмотрела на портрет, висящий прямо напротив диванчика. Квартира была так глупо устроена, все стены были так загромождены полками и шкафчиками, что больше, кроме как на кухню, картину повесить оказалось некуда. Ира смотрела на своё лицо, озарённое какой-то нездешней морской дымкой, и вдруг на миг остро вспомнила ту руку и те глаза, которые создавали этот портрет. Мощные струи ветра в лицо, качка лодки и задорные брызги волн, в которых чувствовалась всё та же рука. Они явились такими нереальными, такими несбыточно-чудесными в этой кухне, что Ира бессильно закрыла глаза, чтобы ощущение правдивости хоть немного поутихло.
— Ты будешь сейчас есть? — спросил вошедший на кухню Арсений.
