В ту ночь я спала часа четыре. Режиссёра опять не было дома, все его постояльцы чудесным образом разъехались, и мы с Полиной, схватившись за гитару, исполнили по очереди сначала все песни зарубежного рока, какие умели, а потом с помощью гугла и известных ему аккордов — те, которые не умели. Под конец Полина сыграла на гитаре увертюру Дашкевича и «Лунную сонату», и после этого я упала, парализованная безусловной и всепроникающей субстанцией восторга, и заснула мертвецким сном.
На следующий день Мирослав собирал компанию по поводу его очередной выставки, и там были все, кого я впервые видела в баре на Васильевском, и ещё пара человек, которых они привели с собой. Мне удалось поднять Полину только к часу дня. Второе подряд ночное бдение дало брешь в её оптимизме, и в течение часа она из-под подушки заявляла, что она уже не девочка, ей скоро к пенсии готовиться, всё-таки за двадцать пять уже стукнуло, и мне, подскочившей от возбуждения в десятом часу, пришлось несколько часов ошиваться по квартире в поисках кофе и сковородок. Кофе я нашла, правда, уже на второй час, а сковородки — на третий, и тогда мне удалось позавтракать. Под воздействием кофе и запаха жареной яичницы Полина стала бурчать громче и внятнее и в конце концов совсем встала.
Мы ехали в метро до Обводного канала, и я наслаждалась редкой для себя возможностью избежать часа пик. Некоторые вагоны были разрисованы изнутри под дворцы, сады и библиотеки. Мы ехали с Полиной в Летнем саду, это вкупе с прошедшим вечером и предстоящим собранием создавало эффект полной иррациональности. Какие интересные лица в питерском метро. Я с интересом их разглядывала. Кое-кто разглядывал меня в ответ. Это как раз было до предела реалистичным и вызывало почти глупый восторг.
Мой поезд уходил в десять часов, но когда мы приехали к Мирославу, мне стало жалко каждой минуты, прошедшей с пробуждения. Я вдруг, перешагнув порог его гостиной, так отчётливо почувствовала себя дома, что мне вовсе не захотелось когда-нибудь куда-либо отсюда уходить. Поначалу я приписала это тому идиотическому счастью, которое я испытывала накануне, будучи опьянённой музыкой и обещанием, но когда зазвучали колонки и запел волшебный голос Ковердейла, я вдруг явственно ощутила брызги тёплого моря и высохшую соль на руках и лице.
Мирослав говорил, как всегда, ёмко и лаконично, улыбаясь мне одними глазами, а я не могла отвести взгляд от портрета-пейзажа в стиле Брейгеля, в который превратился сделанный Мирославом набросок.
Набросок уже стоял, упакованный и помещённый в рамку, рядом с моей сумочкой в коридоре.
Виталий, журча академическим тембром, вещал об истоках музыкального катарсиса, байкер Макс со своей девушкой молча кивали и качались в такт Deep Purple, пейзажист Михаил и рокнрольщик Рустам, обильно жестикулируя, разбавляли академический тембр своими контрастно-профессиональными басами, а Мирослав слушал, чуть откинув голову на спинку своего кресла, попыхивал папиросой и изредка простреливал кого-нибудь своим пронзительным взглядом.
— Я слышал про такого человека, который два месяца пролежал в коме, и на третий врачи вдруг начали замечать в его организме активность, когда рядом с ним играла музыка, — сказал Рустам. — Он не приходил в себя, не слышал голосов, не реагировал на своё имя, но реагировал на музыкальные композиции.
— Любые? — полюбопытствовала Полина. — Или только на такие, какие играют у Мирослава?
Мирослав лёгким наклоном головы и улыбкой в глазах выразил признательность.
— Не любые, — ответил Рустам. — Кажется, там был именно рок. Какие группы, не помню, но родные говорили, что он вроде даже их и не слушал при жизни. Ну, то есть, в нормальном состоянии.
— А вот интересно, человек, лежащий в коме и латентно слушающий там музыку, считается живым или как? — не угомонялась Полина, к которой в полной мере вернулся оптимизм молодости, вытеснивший думы о пенсии.
— Это человек Шрёдингера, — заявил Костя.
— Что это? — поинтересовался Михаил, поскольку Костя многозначительно замолчал. — Какой-то новый термин в физике?
— Да, — сказал Костя. — Он мне приснился. Несколько недель назад. Это человек, который одновременно живой и мёртвый.
— Коматозный? — уточнил Макс.
— Нет. Коматозный не существует в мире живых, а человек Шрёдингера существует одновременно и там, и там. В мире живых и в мире мёртвых. И ни в одном мире не считается за своего. Он наполовину мёртв, поэтому не может полноценно находиться среди живых, и в то же время наполовину жив, поэтому его не принимают мёртвые. Умереть или ожить до конца он не может, потому что находится в состоянии абсолютного равновесия.
— Какие ужасы, — сказала я — меня передёрнуло. — Ну и сны вам, Константин, снятся.
— Очень остроумная метафора, — сказал Мирослав. — Мне нравится.
— Давайте за мир живых, — воскликнула Полина, и все подняли бокалы и чокнулись.
