С другой стороны, когда писалась книга, в США еще очень хорошо помнили грозные выступления черных американцев на рубеже 70-х годов, направленные против расовой дискриминации в любых ее проявлениях. Эти выступления следовало как-то объяснить, и Тернбул попробовал дать оценку культурного аспекта черного национализма в Америке. Но при этом он, вольно или невольно, абстрагируется от социально-экономических причин и корней афро-американского протеста. В результате центр тяжести сдвигается в сферу культуры, что неверно само по себе, а главное, бесперспективно с практически-политической точки зрения.
Уже говорилось об искреннем уважении Тернбула к африканцам и их культуре. Но, как это нередко бывает, авторская увлеченность ведет и к определенным издержкам и преувеличениям. О них приходится сказать особо.
Уважительное отношение к африканцам порой оборачивается идеализацией доколониальной Африки. И тогда ученый всерьез пишет о некоем «единении» африканца с природой (эта концепция, кстати, изобретена вовсе не Тернбулом: ее создали теоретики так называемого культурного национализма в самой Африке); о высокоразвитом чувстве внутренней солидарности, будто бы присущем африканским обществам; об изначальном демократизме этих обществ. Исключительное значение придает автор и религиозным верованиям в повседневной жизни африканских народов.
В основе всех подобных оценок лежит в конечном счете релятивистский подход к анализу культурного творчества разных народов мира. Такой подход еще встречается в западной научной литературе, и не так уж редко (хотя сам по себе культурный релятивизм как специфическое направление в американской культурной антропологии прекратил свое существование еще к началу 60-х годов). В чем его смысл? В самом общем виде в том, что любые две или несколько культур рассматриваются не только как равноправные проявления культурного творчества народов (это само по себе вполне справедливо), но и как имеющие одинаковую ценность, коль скоро любая из них отвечает потребностям своих создателей. Иными словами, невозможно сказать — и принципиально неправомерно говорить! — что какая-то одна культура более развита, чем другая или другие.
В таких взглядах содержался и объективно прогрессивный момент: они были открыто направлены против расистского деления культур на «высшие» и «низшие». Но главное заключалось все же не в нем: при релятивистском подходе невозможно определить, что же в развитии культуры главное, а что второстепенное. Ибо для релятивиста в отличие от марксиста общественное производство отнюдь не определяющий, а всего лишь один из многих элементов в культурной эволюции, т. е. релятивистский взгляд на культуру как бы принципиально неисторичен.
В эту ошибку и впадает Тернбул, когда он не раз на протяжении книги противопоставляет африканские культуры и «западную» цивилизацию, восхваляя преимущества первых. Не говоря уж о том, что большинство отрицательных явлении, присущих «западной» цивилизации, характерно лишь для капиталистического «общества потребления», но вовсе не для промышленно развитых стран социалистического содружества. К чему приводит внеисторическое сопоставление стадиально различных культур, можно видеть на примере рассуждений Тернбула о якобы виновности современной медицинской науки в неблагоприятных последствиях бурного прироста населения в африканских странах за последние два-три десятилетия (того явления, которое получило название «демографического взрыва»). Право же, вне зависимости от намерений автора книги такие рассуждения невольно вызывают в памяти печально известные концепции Мальтуса.
«Единение» африканца с природой, о чем также неоднократно говорит Тернбул, бывало чаще всего вынужденным и обусловливалось очень низким материально-техническим уровнем общественного производства. А при отсутствии критериев прогресса — что как раз свойственно релятивистскому взгляду на вещи, — такое единение, естественно, можно было объяснить лишь какими-то психофизиологическими особенностями, будто бы присущими черному африканцу. Это и делают многие африканские теоретики; к ним в этом случае объективно примыкает и Тернбул.
Собственно, с этим же связана и та преувеличенная роль, которая приписывается в книге религиозным верованиям африканцев. Бесспорно, верования играют очень заметную роль в жизни многих народов континента, отставших в своем социально-экономическом развитии. Однако же определяющая роль всегда принадлежала (это хорошо показывает и сам Тернбул) потребностям общественной практики: религия их освящала, так сказать, задним числом.
Кроме того, речь идет отнюдь не о специфически африканских явлениях, как может показаться при чтении книги. Это явление стадиальное, свойственное определенным уровням общественного развития, явление, которое по своему существу едино для всех народов мира. Точно так же стадиальны и проявления общинной солидарности, которые тоже часто упоминает американский автор.
