Через несколько дней Д. М. Гальченко описывает еще одну встречу с вышеуказанным продавцом: «На разсвете ходил в лавку хотел купит спичек но лавочник Барабаш Т. К. не дал мне спичек что я не член кооперации и сказал чтобы я в лавку не ходил ничего тебе никогда не дам». (08.02.1938)
Отказы Дмитрий Максимович получал и в магазине зерносовхоза «Гигант»: «…стоял в очередь в магазин давали чугуны и тапочки но стоял а мне не досталось. а мануфактуру давали по книжкам и у меня ее нет». (26.05.1939)
При любом удобном случае ему всегда напоминали, что он — единоличник, например при продаже товара на рынке. Он пишет о запрете для единоличников торговать из-за конкуренции: «Нам не давали продавать потому что мы единоличники и мы дешевле продавали». (14.06.1938)
Негативное отношение к Дмитрию Максимовичу и его семье было не только у продавцов, но и в очередях, у его односельчан: «…тут некоторые колхозники нас и хотели выгнат из очереди как единоличников». (19.02.1938)
Для Гальченко был важен уже привычный для него момент выключения из общей массы (не член кооперации, «не сталинец и не ленинец», то есть не член колхозов с этими названиями). Но также была необходимость периодически принимать на себя роль «сталинца», чтобы купить товар, хотя и под страхом «разоблачения» и изгнания из очереди. Вот пример одного из наиболее подробных описаний обычного дня на базаре: «…жена пошла в очередь за мануфактурой и её там поругали что она стоить в очередь ведь она не колхозница и не член кооперации и не имем паевой книжки ни одной и она пришла домой тогда я пошел и пришел до кооперации там народу много 3 очереди от каждого колхоза и очередь от Ленинца. Сталинца и я стал на свою очеред в сталинцу и руганья шум крик и почти драка и к вечеру я долез всё-таки пропустили меня но уже брать было нечего и мануфактура кончилас уже нет и дают один предмет хоть цыбарку хоть чулки или детские штаны и я взял на федьку штаны черные за 21 руб. и два платочка носовых за 2 рубля и все и стем пришел домой». (22.02.1939) Думается, что притворяться «сталинцем» ему было тяжело и неприятно. Его могли «разоблачить», унизить, изгнать из очереди.
И все же Дмитрий Максимович сознательно идет «против течения», не вступает в колхоз, понимая и принимая все тяготы единоличной крестьянской жизни. Отчасти по этой причине он воспринимает себя как страдальца, а отчасти из-за влияния церкви, это как вериги носить: «…я еле еле донес душа выходить вон»; «кому мы нужны и кто нам поможет горе горе нам бедным».
Записи в дневнике отражают готовность к принятию насмешек, трудностей: «…а кто видить как мы носим и смеётся а в колхоз не хочешь. иди в колхоз и будешь ездить нето на лошадях даже на машине, но я все это терпел и переносил». Он не приводит доводы в пользу своего выбора, «прочитать» некоторые его представления о преимуществе в положении единоличника можно лишь в записях о церковных праздниках, когда он осуждает работу в эти дни. Трудно сказать, в какой степени этот выбор был обусловлен протестом против советской власти в целом, в какой он связан и с неприятием конкретных лиц, олицетворяющих эту власть в его глазах, но в личных записях он каждый раз подтверждает его: «…я все это терпел и переносил что будет а буду жит как и жил».
«Не разрешал косит камыш»
