Разделавшись с наследием Просвещения, мы получили сознательную асимметрию знаний, при которой те, кто решает, определяют меру знания и возможности остальных, и, в свою очередь, легко управляются теми, кто решает. Таким образом, у лидера, даже если его увезли, как Бориса Джонсона, в больницу с коронавирусом, создается иллюзия, что он управляют ситуацией, что все под контролем. Но на деле контроль может находиться у алгоритма, который обладает разумом меньшим, чем интеллект дождевого червя.
Алгоритм, запущенный людьми, просчитавшими свою собственную выгоду, которая заключается, например, в тотальном разрушении экономики как она есть и ее полной замене «экономикой цифры». Или, например, в создании пандемии страха, в нарастании террора, за которым последует умиротворение на принципах цифрового тоталитаризма. Процесс, однако, может выйти из-под контроля тех, кто его запустил — как это бывало уже не раз в истории человечества.
Сквозь марево катастроф и начавшейся мировой войны за «новую нефть» человеческого опыта и поведения проглядываются контуры нового мирового устройства. Хотя оно было создано и организуется глобальным финансовым капиталом, черты этого порядка далеки от капитализма. Они куда более архаичны и ближе даже не к феодализму, а, скорее, к рабовладельческому строю в его самом жестком изводе.
Эти черты можно почувствовать и сегодня. Архаика проступает сквозь современность, как если бы самая продвинутая компьютерная игра с полным ощущением реальности вдруг превращалась бы в примитивный «тетрис», набор ярких квадратиков с невысоким разрешением. Квадратики бы двигались под примитивную музыку из нескольких нот, и вдруг красные квадратики превращались бы в зарево пожаров, черные — в сожженные машины, и перед нами разворачивалась бы картина погрома в прекрасном разрешении.
Но только некоторые из людей — наблюдатели — видят эту визуально безупречную цветную картинку с той стороны стекла, где они находятся в полнейшей безопасности и даже получают некоторое удовольствие от красочного зрелища. Другие, наблюдаемые — берут в руки дубинки или камни, на них маски, они истошно что-то кричат, закрываются щитами от булыжников, бегут по улицам, залитые кровью.
Пытаясь найти в происходящем логику и понять, зачем этот хаос вообще нужен элитам, какова их мотивация, мы увидим, что бывшая планета людей все больше делится на наблюдателей и наблюдаемых. Это разделение больше, чем старое доброе классовое, ибо наблюдатели, пожалуй, считают себя отдельным биологическим видом, строителями постчеловечества или сверхчеловечества.
Наблюдатели изъяты из всех записей и зашифрованы, невидимые и неслышимые, защищенные каменными оградами, охраной и системами видеонаблюдения, они могут видеть наблюдаемых как на ладони, и, посылая распоряжения на расстоянии, дергать их за ниточки.
Наблюдаемые полностью обнажены, любое движение их тел и душ на виду, они полностью прозрачны, они живут в стеклянных домах стеклянных городов под всевидящим оком и всеслышащим ухом, и даже ночью им не укрыться от инфракрасных лучей.
Разница между наблюдателями и наблюдаемыми и будет той винтовкой, в оптическом прицеле которой рождается новая власть.
Вероятно, вы скажете, что мир еще не таков, что еще сохранились градации, что многие еще не принадлежат ни к наблюдателям, ни к наблюдаемым, что в целом, несмотря ни на что, жить еще терпимо, и есть шанс, что весь тот «тетрис», который мы видим в последние месяцы, когда-нибудь вернет привычную картинку общества потребления.
Но давайте посмотрим реальности в глаза. Тогда мы увидим, что в мире одно за другим происходят беспрецедентные события — «черные лебеди», по выражению философа и биржевика Нассима Талеба. Очевидно и то, что элиты «не могут управлять по-старому», как выражался другой философ — Владимир Ильич Ленин. Это является предвестником глубоких перемен — которые, на мой взгляд, не предрешены, но очень вероятны.
Все больше «черных лебедей» дают Соединенные Штаты. В этой беспрецедентности событий проявляется слом цивилизационной матрицы. На пути к самоуничтожению поздний капитализм методично убирал все барьеры и фильтры, все тщательно выстроенное за века регулирование и социальные нормы — всё то, что могло бы оградить эту сложнейшую цивилизационную систему от хаоса и слома. Барьеры убирались прежде всего из соображений эффективности капитала, чтобы обеспечить бесшовность глобального рынка и его святой непрерывный рост. Казалось, для США это работает только на пользу — ведь снятие всех и всяческих ограничений позволяло американским корпорациям беспрепятственно проникать повсюду, устанавливать свои краткосрочные правила с тем, чтобы снять сливки прибыли и уйти, оставив после себя хоть выжженную землю. «После нас хоть потоп» — вот этот потоп и случился.
