— Пока вы путешествовали, Григорий Денисович, и мы без дела не сидели. Взяли след еще одного субъекта из шайки Кречета.
— Кто таков?
— С этим сложнее. Рассчитываем на вашего чудо-художника, срочно нужен портрет.
— Расскажите, пожалуйста, по порядку, — попросил Платонов.
Вторник, 17 мая, начинался для коллежского советника с новостей. Послав телеграмму графу Адлербергу, он выселился из «Европы» и первым же поездом вернулся в Петербург. Его дневная встреча с Всеволодом Романовичем проходила в Третьем отделении. В коридорах здания на Фонтанке было заметно оживление, объяснявшееся тем, что Николая и Дмитрия Соколовских объявили в розыск. Их делу шеф жандармов теперь придавал первоочередную важность.
След обозначился на 8-й линии Васильевского острова, в доходном доме Гёдике. Там, в одной из квартир второго этажа, по воскресеньям собирался кружок. Его завсегдатаи, в основном молодежь, обсуждали текущие события, делились впечатлениями от прочитанных новинок передовой литературы, до хрипоты спорили о социализме и анархизме. Агент, исправно посещавший все заседания, благодаря фотокарточке опознал погибшую Елену Рихтер. По его словам, она ходила туда вместе с молодым человеком.
— Само по себе это ничего не доказывает, — сказал Григорий Денисович. — Мимолетная интрижка, простое приятельство… мало ли, кем он мог быть. Давно их видел ваш человек?
— Давненько, — сознался Левкович, — до беспорядков у Казанского23.
— Ну и память у него!
— Один из лучших осведомителей. Побольше бы таких…
— Можно с ним побеседовать?
Жандарм отвел глаза.
— Прошу понять правильно, у нас есть свои запреты. С этим лицом связывается только заведующий агентурной частью, и мы никогда не вызываем его сюда.
В голосе Платонова прорезались жесткие нотки.
— Явлюсь, куда укажете, Всеволод Романович. Но если будем друг от друга важные сведения прятать, террористов не схватим.
— Уверяю вас, всё важное отражено в отчете.
— Отчет я тоже почитаю. Перед беседой.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Потом Левкович моргнул и, уступая, сказал:
— Попробую уговорить Николая Владимировича. Только никуда не отлучайтесь, подождите в моем кабинете.
Одному из лучших осведомителей было чуть за двадцать. Внешность он имел, действительно, подходящую для тайной работы на политическую полицию — всю какую-то невыдающуюся и невыразительную, начиная от совсем ординарного, плоского лица без усов и бороды, с едва заметными бровями и приплюснутым носом, и заканчивая комплекцией, не крупной и не мелкой. Такой облик, по мнению Платонова, очень подошел бы филеру наружного наблюдения.
Квартира на Витебской улице, которую снимало Третье отделение для своих нужд, имела что-то общее с агентом: не большая и не маленькая, не богатая и не бедная. Внутри было чисто и прибрано, как в келье. Кто в ней жил для прикрытия, Григорию Денисовичу не довелось узнать. Вдвоем с жандармом в штатском они зашли с черного хода и расположились в кухне, за пустым обеденным столом со скатертью. Агент был впущен после условного стука. Поклонившись обоим, он замер в ожидании указаний.
— Поговорить хотят, по делу о Новой Исаакиевской, — не представив Платонова, строго сказал заведующий агентурной частью. — Давай, садись на мое место.
После этих слов он встал и вышел в прихожую, притворив за собою дверь.
— Елену Рихтер когда впервые увидели? — Григорий Денисович, беря с заведующего пример, не стал тратить время на церемонии.
— В конце сентября. Я в отчете указал-с, — ответил с готовностью агент, который, кажется, принял его за высокое начальство, явившееся инкогнито.
— А ее приятеля?
— Через две недели. В тот раз без нее пришел.
— Они в кружке познакомились?
— Так точно.
— Его имя Борис — настоящее?
— Изволите видеть, там народ по-всякому себя называет: и настоящими именами, и вымышленными. Проверить не всегда есть возможность.
Осведомитель преданно смотрел на Григория Денисовича и, пожалуй, не лицемерил. Свои теневые обязанности он выполнял не спустя рукава, об этом наглядно свидетельствовал отчет, подготовленный со старанием и вкусом. «Мог бы в писательство податься», — подумал при чтении его опуса коллежский советник. Живое впечатление от человека подтверждало первоначальный вывод.
— Почему решили, что между ними какие-то чувства?
— О, это всегда видно, — агент издал короткий смешок, прозвучавший вдруг совершенно по-стариковски.
— Что же именно видно?
— Я по глазам определяю. Глаза не обманут.
— Любовь, думаете?
— Он с обожанием на нее глядел, будто жизнь готов положить. Рыцарь печального образа, да и только.
В отчетах запрещалось разводить лирику, и сейчас безымянный собеседник Платонова явно отыгрывался за вынужденное творческое молчание.
— Хорошо, — кивнул Григорий Денисович. — Куда они потом пропали?
— Этого тоже не знаю, но могу предположить-с, — скороговоркой сказал агент.
— Попробуйте.
— После демонстрации у Казанского, когда начались аресты, половину кружка как ветром сдуло. Я тогда подумал, что и наша парочка решила пересидеть или совсем сбежала.
