— Нам повезло дважды. В первый раз, когда убийца не успел обшарить карманы Владыкина, и полиции досталась бумажка с «Кречетом». Во второй раз, когда револьвер Соколовского дал осечку. В троекратное везение верится слабо. Ставки высоки, террористы могут проявить осторожность и прибегнуть к маскировке.
Жандарм снова приложился к чашке, потом спросил о другом:
— Любите бывать здесь?
— Люблю, — ответил Платонов. — В этой кондитерской Пушкин сиживал.
— Пушкин — это истинное светило, гений нашей словесности, — с жаром подхватил Всеволод Романович. — Помните «Клеветникам России»?
Он не удержался и продекламировал:
Иль русского царя уже бессильно слово?
Иль нам с Европой спорить ново?
Иль русский от побед отвык?
— Мне больше нравятся «Борис Годунов» и «Капитанская дочка», — сказал коллежский советник.
Греком его прозвал брат Николай еще на первом курсе университета — за пристрастие к трудам античных мыслителей. Собственно, только одним курсом обучение на философском факультете и ограничилось. Потом за ними обоими пришли жандармы. Для брата такой поворот событий не стал совершенно неожиданным: он был предупрежден, что петля вокруг «Народной расправы» затягивается. Но Дмитрий подсознательно отказывался верить в подобный исход.
Старший не напрасно взял себе прозвище «Кречет». Он с детства был отчаянно смелым, отказывался отступать и, тем более, сдаваться. А после памятного случая возле соседского дома сделался для младшего непререкаемым авторитетом.
Ему тогда только-только исполнилось двенадцать, и он панически боялся купеческого сынка Фимку Лапина по кличке «Лапа». К пятнадцати годам тот вымахал со взрослого мужика, отрастив здоровенные ручищи и кулачищи, посредством которых держал в страхе окрестную мелюзгу из приличных семей. Отбирал у нее всё: сладости, мелкие монетки, даже ненужные ему игрушки. Лапе доставляло удовольствие глумиться над своими жертвами. За ним хвостом таскались двое прихлебателей Димкиного возраста — Яшка и Сенька.
В тот вечер они прижали его к забору и велели вывернуть карманы. Не узрев ничего интересного для себя, решили просто развлечься.
— А ну, давай, ешь землю, — приказал Лапа, сунув ему под нос кулак.
— Ешь, барчук! — вслед ему вякнул Сенька, сопроводив свои слова болезненным тычком под ребра.
Приключившийся с ним ступор они истолковали как отказ, и Лапа в гневе схватил его за ворот курточки, приподнял и встряхнул. Изо рта Фимки отвратительно несло то ли чесноком, то ли луком, а свинячьи глазки налились кровью.
— Отпустите, — попытался выговорить он, но не успел.
Доска, выломанная откуда-то, с треском сломалось об башку Лапы. Гроза улицы зашатался, как пьяный. Сенька, получивший кулаком в глаз, кинулся бежать, только пятки засверкали. За ним, не дожидаясь продолжения, припустил Яшка.
