– Человек не должен принимать решений. Решения – прерогатива Бога. Если у тебя возникла необходимость принимать решение, это означает лишь одно – недостаток информации. Тебе нужно принимать решение, через какую дверь выходить из комнаты? Нет, потому что это очевидно. Недостаток информации или противоречивые данные бывают на войне, при цейтноте, и вот там-то действительно приходится принимать решения.
– Я и живу на войне. Только у меня своя война.
– Но ты же ненавидишь эту войну. Зачем она тебе?
– Я не могу иначе.
– Знаешь, Гарри, если сам путь к цели не доставляет тебе удовольствия, то, скорее всего, и достижение этой цели не очень-то тебя обрадует.
– Я все равно не остановлюсь!
– Ладно, Гарри, разговор этот и впрямь бессмысленный и не доставляет удовольствия ни тебе, ни мне. Скажу вот что: любой человек имеет право превратить собственную жизнь в балаган, но ровно до тех пор, пока этот балаган не начинает мешать жить окружающим. Как ты понимаешь, я не могу все бросить и предоставить тебя самому себе – не то у тебя имя, сынок. Ты, конечно, не дамоклов меч, но дамоклов камешек в моем сапоге или, иначе, дамоклова заноза у меня… кое-где. Так продолжаться не может.
– Меня ждет Тауэр?
– Разумеется, ждет. Но не дождется. К тому же Брекенбери рассудком тронется, если увидит тебя за решеткой, а старик мне еще нужен. Нет, Гарри, твое пребывание на Тратере, где бы то ни было, меня вообще не устраивает. Ты отправляешься в края, где мрачный феодализм закончился тысячелетия назад, где все гуманно и демократично. Война на исходе, тебе ничто не угрожает… Да, и предупрежу сразу: не пытайся вернуться, ничего из этого не выйдет. Ну, за тобой там присмотрят. Собирайся, попрощаться мы еще успеем.
В этой истории все перепутано, сбивчиво, и начинается она с середины, и начал у нее много, а вот никакого финала нет, так что и рассказывать ее придется в такой же сумбурной манере. Начать можно с того, что в начале сороковых весь Чикаго (а за ним и Милуоки) пополз вокруг озера на восток. С городами это изредка случается. Формально не покидая Иллинойса, центр переместился в бывшие южные окраины, и Арлингтон превратился едва ли не в сельский пригород, воспоминание об «одноэтажной Америке», хотя и густо пробитый автострадами и железными дорогами, сходящимися восточнее, где над озером громоздился лес небоскребов. Цены в районе Хейт Арлингтон упали, и старшая сестра приемного отделения Окружной больницы Джулианна Дарнер купила себе дом на западе Коллфакс-стрит, рядом с железной дорогой, которая никуда переезжать не собиралась.
Над шумозащитным забором проносятся крыши вагонов – днем и ночью. Дом подрагивал. Он был большим, но несуразным, построенным скорее с размахом, нежели с чувством формы. Ко всему прочему, выяснилось, что деревянный остов бойко подъедает жучок – хотя, чтобы уж быть до конца честным, надо признать, что и через двадцать лет, когда Мэриэтт уже стала взрослой девушкой, дом отнюдь не торопился рассыпаться и закончил свое существование лишь под ножом бульдозера. В двух шагах – сортировочная станция, бесконечные ряды пакгаузов и товарных дворов. А по ночам, когда смолкает городской шум, звучит железный вопль-плач вагонов, скатываемых с распределительной горки. Эта заунывная жалоба колесных пар мерещилась потом и снилась Мэриэтт всю жизнь, везде, куда бы ни заносила ее судьба. А сверху, над домом еще проходил монорельс, который, правда, работал раз в две недели.
Дальше, через дорогу заправка и мастерская по ремонту байков – фантастические сборища людей в черных кожах, рев и стрельба мотоциклетных двигателей. Хозяин заведения, Клэнси, влюбился в Джулианну с первого взгляда – бывают такие чудеса даже в наше время. Немолод, внешность Баффало Билла – если помните, кто это – или просто битого жизнью рейнджера из классического вестерна – волна сивых волос, роскошные усы и внимательный взгляд серых глаз, наводящий на мысль о фирме «Кольт», – байкер со стажем, с самыми невероятными знакомствами и ошеломляющим жизненным опытом. Своего счастья Клэнси с неистощимым терпением дожидался почти десять лет, и в итоге, надо признать, дождался.
В доме заправляла бабушка (где был в это время дедушка, ничего сказать не могу, не знаю), и регулярно появлялись и, как казалось маленькой Мэриэтт, непрерывно что-то праздновали ее подруги, бойкие старушки, которые по таким случаям наряжались в белые, щедро украшенные вышивкой рубашки, венки с алыми лентами, пели песни на непонятном языке и часто поминали местность со странным названием «Канев». Джулианна постоянно пропадала то на работе, то на бесконечных курсах усовершенствования сестер, то на заседаниях благотворительного фонда.
