Они уже подходили к повороту на свою улицу, а их преследовали все не приближались, громко переговариваясь сзади. И Максимов потянул недовольную таким его решением Клаву налево в подворотню проходного двора перед последним перекрестком, чтобы уже, наконец, разобраться с этими шакалами окончательно. В некоторых окнах окружающих домов еще горел свет и лишенный фонарей вытянутый двор-колодец не полностью утопал во мраке.
— Ты, если я не справлюсь, забегай в этот подъезд, стучи во все двери и кричи — эти уроды тогда испугаются шума и убегут, — шепнул Алексей Валентинович на ушко Клаве и подвел ее к входным дверям возле второй подворотни, что вела не на улицу Бассейную, а в следующий, более просторный двор. А сам повернулся в сторону подходивших преследователей, недвусмысленно поигрывая широкими плечами и угрожающе разминая пудовые кулаки. Бить он решил, не сдерживая силу, у шпаны действительно вполне могли быть по карманам ножи — пусть валятся кеглями с одного удара и больше не встают. Если кто из них и калекой на всю жизнь останется — обычным гражданам только польза с такого расклада будет. Разговаривать с ними он больше не посчитал нужным. Зачем? Итак все ясно: для чего они их после сеанса ждали и следом шли. Но кое-чего он все-таки не учел.
— Остынь, фраер, свинцовые маслины очень вредны для пищеварения, даже такому амбалу, как ты, — сказал ему один из парней постарше, в темном костюме и надвинутой на глаза кепке, направляя ему в живот вынутый из-под пиджака наган. До бандита оставалось еще метра три. Остальные осмелевшие урки, нагло посмеиваясь, достали из карманов и рукавов блеснувшие узкими лезвиями в редком свете из окон ножи.
— Клава, беги в подъезд, — негромко велел Максимов.
— Ша! Стоять, я сказал, — бандит моментально вытянул руку и направил черный револьвер на Клаву. — Уже никто никуда не бежит. Или. Ты зачем, грубый ты такой гражданин, моих гарных хлопцев обидел? Думаешь, если сам большой да широкий вымахал, так тебе можно маленьких обижать? Нехорошо-то как получилось. Не-вос-пи-тан-но. А еще с какой-то претензией на культуру выступаешь. Рабочий, наверное, человек. Пролетариат. Господствующий в нашей стране победившего социализма класс. А так себя нехорошо ведешь. Придется нам тебя воспитывать. Да ты не боись. Стой смирно, и мы тебя не сильно трюмить будем — дальше больницы не попадешь — моргу еще какое-то время скучать по тебе придется. И краля твоя пусть так сильно не переживает и не трясет своими смачными телесами, как в танце. Не будет брыкаться и гармидер на всю Пушкинскую устраивать — так мы ее только лишь отлюбим по разу каждый и даже личико перьями не попортим. А нет, так все ее пухленькие щечки попишем крестами, — потом будет стесняться не то что в кино ходить, но и на работу. И глазик один или два у нее может ненароком от этого вытечь. Я, надеюсь, понятно выражаюсь?
— Мне интересно, ты из настоящих воров, или так, проканать под блатного пытаешься? С волыной в руке любой сявка храбрецом себя чувствует. А на кулачках, небось, слабо со мной сойтись? Трусишь?
— Ты, фраерок, меня на «слабо»-то не бери. Не куплюсь, — хмыкнул подходя ближе бандит. — Стой, стой, стой… Санька?
— Ну, «Санька», — подтвердил Алексей Валентинович, надеясь, что тот сделает в его сторону еще хоть пару шагов и можно будет на него кинуться.
— Нефедов?
— Ну, Нефедов.
— Тю, дурень, так чего ж ты держишь стойку? Я ж тебя мог и впрямь нашпиговать. Ты что, меня не узнал?
— Нет, пожал плечами «Нефедов». Я теперь никого не узнаю. Я память потерял после автомобильной аварии.
— А-а-а… А я смотрю, рожа больно знакомая. И фигура. Я Митяй. Бессараб. В Куряже мы с тобой вместе были. В одном отряде. Не помнишь?
— Нет. Не помню. Ты уже третий из Куряжа, кого я за последние дни не узнал.
— А кто первые два?
— Коля Гурин и Миша Денисюк.
— А! Ну, Колька у тебя под защитой в колонии был. Кореш твой. А с Денисюком ты особо и не водился, он, слышал, в легавые пошел.
— Верно слышал. Пошел. Я его в форме в парке Горького и встретил. Он меня, кстати, от своего начальника там спас, которому я чем-то не понравился и тот захотел забрать меня в отделение.
— Ты, я смотрю, многим не нравишься, — хмыкнул Бессараб, пряча наган сбоку за ремень под пиджак. К моим хлопцам зачем-то пристал.
— Я пристал? Ты лучше у них при мне спроси, кто к кому пристал. Считаешь, я должен молча глотать, когда они при моей жене сначала матерятся, а потом и нехорошими словами ее саму оскорбляют?
— Ладно. Остынь. Хлопцы еще молодые, глупые. Потом их жизнь научит, если до этого не убьет. Так это твоя жена?
— Моя. Но после твоей угрозы группового изнасилования она, я думаю, знакомиться с тобой не захочет.
— Ух, какие мы все гордые. Совсем шуток не понимаете?
— Хорошие такие шутки. С заряженным револьвером и финками. Главное — смешные. Обхохочешься.
— Да ладно, Сашка, не обижайся. В колонии мы с тобой все годы ладили. Ты где сейчас?
— Баранку кручу на заводе. На паровозостроительном. И Коля со мной. А ты? Бандитствуешь? Макаренко тебя не сумел перевоспитать?
