В самой большой каюте, на стенках-переборках которой развешаны фотографии героев войны с краткими текстами-описаниями их подвигов и сел писать в школьной тетрадке на двенадцать страниц. Разумеется, когда не проводились в этой каюте встречи пионеров с ветеранами. И когда зимой не нужно было сбивать намёрзшие на борта глыбы речного льда, и когда летом не нужно было отгонять метлой наплывший под борта разный городской мусор. Один раз с мусором даже утопленника течением прибило. Но милицию вызывать не стал, а багром отвёл полуразваливший труп на стремнину течения. Ярким впечатлением отразился в сознании вид того утопленника, что даже вставил описание растерзанного тела в один из своих четырёх рассказов, написанных за последние три месяца.
Про пиратов были те дебютные рассказы-баллады. Начиналась «четырехлогия» с истории про юнгу, сбежавшего с купеческой шхуны от злого хозяина в пираты. С массой батальных сцен, с острым сюжетом, с подробными портретными описаниями персонажей на половину страницы. Заканчивалась – о жизни старого пирата, поселившегося отшельником в старинном замке и ведущего в одиночестве борьбу со всякой нечистью, обитавшей в том замке, и с жадным графом, соседом по территории.
Самому понравилось, когда перечитал полученные от машинистки два машинописных экземпляра. Заранее уже были подготовлены почтовые конверты с выведенными аккуратно «штурманским почерком» адреса журналов. Из всех существующих в стране печатных органов в области художественной литературы выбрал те, которые публиковали что-то остросюжетное для оживления будней советского народа. В один журнал отправил все четыре рассказа бандеролью. В другие журналы отправил по одному рассказу.
И буквально со следующего дня наступило томительное ожидание отклика. Будто предвкушение приближающегося праздника, и даже мамаша заметила переменившееся настроение сына. «Ох, блажью страдаешь, – говорила она с неодобрением. – Надо тебе девушку подобрать хорошую и о женитьбе надо думать, семью заводить. Дети пойдут, забот куча станет – вся ерунда из башки и выветриться…»
Про девушек замечено было в точку. Чувствовалось их долгое отсутствие в личной жизни: год с лишним монашеского воздержания – и при сочинении пиратских баллад в сценах пиратских кутежей с захваченными в плен юными миссионерками сложновато делалось достигать правдивости в деталях.
Записался в Историческую библиотеку и Ленинку. Старался всё свободное время проводить в читальном зале, в родительской квартире совсем не уединишься, даже в выделенном для него чуланчике. И мать всё чаще, заметив туманный взгляд сына, заводила разговоры о женитьбе, и отец при таких разговорных темах отрывал глаза от «Красной звезды» и задумывался, как полководец перед планом военной операции.
Томительное ожидание ответов из редакций постепенно сменялось раздражением: что ж им там, литературоведам, двух месяцев мало, чтобы отозваться восхищением перед автором – автор же страдает и нервничает.
6.
На своём, покачивающемся на речной волне минном тральщике, иногда доводилось встречать замечательных людей. Из тех, кого районный военкомат подбирал для передачи пионерам любви к родине и готовности к подвигам. После официальной части предусматривалась неофициальная часть на специально выделенные деньги, в качестве стимула для ветеранов. Накрывался стол в кубрике для скромной пирушки.
Ветераны, сняв пиджаки, звенящие медалями, после первых ста грамм переставали вещать торжественными голосами радиодикторов про упоение в бою и про знамя над рейхстагом. Хрипя и матерясь, вдаряли кулаками в переборку кубрика или по столу с раскрытыми консервными банками, кричали наперебой, внушали какую-то истину друг другу или кому-то отсутствующему про марш-броски по полю, на котором из-под снега на мартовской раскисшей грязи трупы вперемежку, размолоченные прошедшими впереди танками. Всё в кучу – немцы и советские, мясо кости, зубы, каски, шинели… Про боевых командиров, что за возможность отличиться перед вышестоящим начальством бросали в атаку на верную смерть подчинённые им роты, батальоны, полки… Мерзость и подлость – любая война и те, сидящие на самом верху, для собственных капризных прихотей губят свои народы…
Иногда и из своего кармана добавлял к официальной банкетной сумме капитан-смотритель тральщика и сам бежал в ночной гастроном за умиротворяющей дозой для растрогавшихся ветаранов.
– В субботу вечером пойдём к одной моей знакомой на день рождения, – таинственно сообщила мама. – У неё дочка-студентка на выданье.
Семья московских мещан с патефоном на тумбочке, накрытой кружевной салфеткой. Папа – начальник цеха на каком-то заводе. Мама – какой-то специалист-товаровед на торговой базе. Дочка – с симпатичной мордашкой, в розовом полупрозрачном платьице: на первый взгляд то ли природную застенчивость скрывает нарочитой дерзостью, то ли глубинную капризность маскирует, изображая наивную девочку.
