– Ну вот, теперь все вспомнил. Похож, похож на отца. Но до него тебе еще расти и расти. Так, слушай меня внимательно. Твой отец приезжал в Берлин, вел переговоры со мной. С моей фирмой «Отто Дринкер с супругой». Это он мне морочил мозги секретами, да замками, да еще черт-те чем. Вспомнил! Вспомнил! – И он облегченно рассмеялся. – Вот же было время. Евреи ко мне на переговоры в Берлин ездили. Теперь дальше. Фирма моя сейчас, в условиях войны, развивается слабо. Да и контингент здорово подводит. Молодые уходят на фронт. Старики – на пенсию. Евреи все давно уволены. Мыслят все шаблонно. Уж вот такие сундучки никто изготовлять и не додумался.
Я даю тебе рабочей силы, сколько потребуется. Из твоих же евреев. Открываешь фабрику. Уверен, ты справишься. Ха, Фишман-сын на меня будет работать.
Но! Бухгалтер будет мой, приемщик товара – мой. Материалы, питание я обеспечу и ни один рабочий в «катальные рвы» не поедет. Я обещаю.
Но работать не за страх. За совесть и, – тут он понизил голос до шепота – за спасение хоть небольшой части твоего народа. Думаешь, мне селекция по душе?
С этими словами он достал фляжку и велел протереть стаканы. Это был спирт с медом.
– Да, да, не пучь глаза. Здесь же, в гетто этот напиток делают. Итак, я через неделю уезжаю. Под Харьков, во как! Программу работ и все остальное тебе доставит мой адъютант. На разворот фабрики 15 дней. У моего заместителя проси, нет, требуй необходимого. Лозунг у тебя должен быть теперь один – все для победы рейха!
Тут он опять перешел на шепот.
– А на самом деле – для победы фабрики «Отто Дринкер с супругой». Смотри, я буду приезжать. Производственные помещения затребуй в любом количестве – все для победы Рейха!
С этими словами он ушел. Я видел, весьма пьян и доволен.
Начиналась новая жизнь, дающая не только шанс, но и перспективу. Какую?
А у меня в голове одна мысль – бежать. И постепенно все стало проясняться. Вернее, наоборот. Все стало сгущаться.
Потому что теперь я не один, на мне висит более 100 душ евреев, которые день и ночь строят, строят эту «тару». Она дает им день жизни. Еще один день. И, может, еще.
На селекционном плаце стали редкими прощальные крики. Были, конечно, были, как без уничтожения. Но – реже.
Мне становилось страшно, потому что все рабочие смотрели на меня, как на Бога.
Ну как здесь побежишь. Тем более, фабрика набирала обороты. Появились отделы по изготовлению чемоданов, сектора снарядных ящиков, баулов, ранцев, мелких и крупных сундуков.
Стал требоваться металл. Достали станок для тиснения. И вылетали чемоданы со свастикой, с «мессерами» и танками, крейсерами и просто, иногда, с мужественными лицами вермахтовцев. Все шло на ура. Германия стонала от зависти: все хотели чемодан со свастикой или сумку с Максом Шмелингом[17] и баул с портретом Марики Рёкк[18].
Но раз производство успешное, то нужна и защита. И контроль, как говаривал известный Ленин, чтоб не встретиться с ним ТАМ.
Так вот, защита. Она появилась неожиданно в виде спокойного офицера гестапо. Мы встали.
– Да сидите и работайте. Отто сказал мне, что тебе, Фишман, понадобится помощь. Она у тебя всегда будет в моем лице. Вот записка от Отто. В ней четко и коротко было написано: офицеру гестапо, Курту, ежемесячно – 300 марок.
А понадобилось это гестапо почти сразу, ибо на хорошо идущее дело слетаются поганые людишки, как мухи на говно.
То спекулянты, то юденрат, то полиция польская, то – литовская, или украинская. Все с одним вопросом. Или даже не вопросом, а требованием – дай! Дай и все.
Но немцы, как мы знаем, люди деловые. Договоренности выполняют безусловно, и в одночасье исчезли с моего горизонта проходимцы всех мастей. Вот, защита заработала.
Но появился контроль. В виде подтянутой, стройной, совершенной блондинки типа Брунгильды. Хотя зовут ее Грета. Иначе – Гретхен в чине, вроде ефрейтора, и, естественно, в форме. Даже револьвер, «Вальтер», всегда был на боку.
Она приезжала раз в неделю, уж откуда – не знаю. Дама была, сразу видно, въедливая, опытная и четкая.
Проверяла, не гоню ли левый товар. Оказалось – не гоню. Проверила кассу. Оказалось – до пфеннига все сходится.
Проверила расход материалов. И даже самый дефицит – бронза для ручек и ключиков разных – все оказалось в порядке.
Сидела в моей каморке хмурая, с жестким взглядом и говорила в открытую:
– Нет, не верю, чтобы все было в порядке. Особенно у вас, евреев. Или ты мне рассказываешь, как воруешь, или я отправляю тебя в Освенцим. Там как раз евреев не хватает. Ну, что молчишь? Наливай.
Последняя фраза как-то совершенно не вязалась со всей предыдущей угрозой. Поэтому налить – милое дело. У меня теперь всегда был шнапс. И не плохой. Не армейский суррогат.
– И себе, – она хмуро подвинула ко мне мою, довольно таки грязную кружку.
Выпили молча. Грета продолжала меня разглядывать. Вернее, так осматривает питон кролика перед завтраком. Или обедом. И мне казалось, сейчас эта ефрейтор скажет голосом Отто Дринкера:
– Где я тебя мог видеть?
Но вместо этого она приказала мне запереть дверь, налить еще и отстегнула ремень с вальтером.
