Утром я знакомился с лагерем. Все вроде хорошо. Для обороны. Очевидно, был военный у Мойши, грамотно сделаны и сектора обстрела, и землянки в три наката. Но меня тревожило другое. Лагерь, конечно, не продержится и несколько дней. Да и куда деваться пожилым, больным. А если раненые. С боеприпасами, вероятно, тоже проблема. В общем, вечером встретился с Мойшей. Хотел, во-первых, послушать решение его и товарищей обо мне. А во-вторых, если решение будет в мою пользу, рассказать защитникам всю опасность такого большого лагеря гражданских лиц.
Мойша на этот раз был оживленнее.
– Ну, Фишман, мы все обсудили. Заслушали аж двадцать пять человек. Наш вердикт – ты молодец. Фабрику сделал и жил по совести. Поэтому с этой минуты ты член нашего отряда «с правом ношения оружия». – И он заразительно засмеялся.
– Вот, держи, – и передал мне «Шмайссер» с рожком, полным патронов. – Немецкую ефрейторшу, что все проверяла, отозвали. У нее родители большие шишки в Берлине.
На минуту Мойша стал похож на прежнего, только-только вернувшегося из загула в Варшаве. Но – только на секунду.
– Далее, паны хорошие. Я понимаю, что лагерь наш разросся и очень уязвим. Нас же, бойцов, очень мало. Поэтому я завтра утром с двумя бойцами уеду на встречу с русским офицером, Колькой. Обещает оружие, да и людей. Тогда будем принимать решение о расквартировании лагеря.
А сейчас я хочу попить чаю с Фишманом и посвятить его в наши лесные и партизанские дела. Все может случиться. Сегодня – я начальник. Завтра – может он, либо кто другой.
Эх, как в воду глядел. Но пока чай с ватрушками был очень кстати, а ситуация, которую нарисовал мне Мойша, просто повергла меня в шок.
Ей Богу, в гетто мне никогда не было так страшно, как после беседы с Лихтенбергом. На секунду мне показалось, что все было зря. Но – на секунду.
– Вот смотри, Фима. В Польше только в 1943 году стали появляться партизанские отряды. На нашу беду. Как? Да вот так. Сильна в лесах армия Крайова[22]. Организована, военных много. Но с немцами почти не воюет, ждет, когда Советы придут. Вот тогда она, как муха на воле, и заявит – и мы пахали. Но главное, Фима, эта Армия Крайова беспощадно бьет нас, евреев. Везде, даже иногда с германом сговариваются. Докатились! Бьют нас везде, где возможно и где невозможно. Смотри, не попадись к ним, «братьям по оружию». Убьют моментально.
Еще в лесах бродят батальоны Хлопске[23]. Им хорошо, лес – их родное место. Бродят, крестьян обирают. Но главное, ищут нас, евреев. Убивают сразу, даже в разговоры не вступают. Все золото ищут.
Даже не знаю, что опаснее. Еще крутятся Первые Народные Силы Збруйне[24]. Те же фашисты – охота реально на евреев. И выгодно, и безопасно.
Что я еще тебе не сказал? Да, польские отряды рабочей партии. Эти хоть воюют с немцем и нас не трогают. Более того, даже призывают объединяться.
Вот теперь смотри. В лесу за нами охотятся: немцы, польские полицаи, литваки, украинские полицаи. Затем, с другой стороны, АК, БХ, правые силы, наконец, просто местные крестьяне.
А нас всего-то ничего. Если бы они не были трусливы, задавили бы нас всех зараз. Но боятся, знают, как собака огрызается, коли в угол загонишь.
Вот нас все эти твари в угол и загоняют. Но – бояться.
Например, крестьяне наших нашли и побили. Стариков, детей, женщин. А через день-два горят их села-хутора. Никого живых не выпускаем.
Что, скажешь жестоко? А не трави и не уничтожай нас. Мы – люди. И люди с совестью, которой у них нет и никогда не было. Вот и получается. Нас окружают. Нас бьют. Но и бояться.
Ладно, спи опять у меня. Я завтра с русским офицером, Колькой, встречаюсь. Обещал мне оружие продать. Хоть и не верю никому, но рисковать нужно.
Давай спать.
Мойше Лихтенберг уехал на встречу с офицером Колькой, советским военнопленным, рано утром. С ним поехали двое бойцов. Было это осенью 1943 года. Но еще тепло. Правда, утром да вечером холода приходили. Туман.
Вот из этого тумана и появился оборванный боец, что уехал несколько дней назад с Мойшей. Он весь дрожал и рассказал как было дело.
– Так было, что мы ничего и не поняли. Нас встретил на поляне офицер Колька с людьми. Даже не подошли. Колька спросил – деньги с собой? Мой командир, – тут парень заплакал, дали ему глоток спирта, – мой командир говорит – покажи оружие.
– Сейчас покажу, – говорит Колька, – и как даст очередь. Мойшу и рядом с ним Шаю – наповал, а я дал очередь, но мимо, и ускакал. Стреляли, вроде даже пытались догнать. Вот, деньги там остались и оружия нет, и командира нет. – И он снова заплакал.
Ночью выбрали нового командира – меня. Я сразу поставил перед отрядом две задачи: передислокация и рассортировка семейного лагеря. И вторая – поиск и уничтожение группы «офицера Кольки».
