Я наладил связь с ребятами, которые все-таки сумели обосноваться в лесах. В Люблянском воеводстве лесных массивов – пруд пруди, а населения мало. Там обосновались семейные лагеря – старики, женщины, дети. Я ребятам говорил – неправильно держать скученно беспомощное население, нужно рассеять их небольшими группами. Но не слушались. Да и кто я – сижу на фабрике, деньги для немцев делаю (что было истинной правдой). А ребята худо-бедно, но лагеря охраняют. Местным деревням платят. Пока жить можно. Скорее даже не жить, а выживать. Но можно.
Поэтому, когда на меня свалились люди фабрики, я принял решение – бежать только в леса Люблянского воеводства. Там и леса хорошие, и крестьянское население незначительное. Болот много. Это плохо, но в случаях облав – удобно. Много моховых кочек, а под ними можно и отлежаться. Это все я понял уже позже, когда хлебнул беды полный короб.
А пока ночь. Слава Богу, дождь идет сильный. Видно, Господь решил, наконец, помочь своему народу. Третий час ночи, все спят. Даже часовые у выездных ворот.
Машины набиты под завязку. Крепкие рабочие, и вообще мужчины, легли на дно кузова. На них сели женщины, старухи, дети. Полная тишина и молчание. Даже грудные дети не плачут. Только смотрят огромными, во все личико, глазами.
Ворота гетто мы прошли быстро. Поляк и немец даже мой аусвайс не стали смотреть. Еще бы, каждый получил по два золотых «Николая». Это – двадцать золотых рублей. А на черном рынке гетто ценность «Николаев» немереная.
Водители получили тоже по два «Николая». Поэтому машины, кстати, «Рено», мчались очень быстро.
Только бы в лес въехать, только бы ночью – молился я, вглядываясь в черную пелену дождя. Нас ведь в лесу ждали. Люди из отряда Мойше Лихтенберга.
И слава Богу, к утру появились леса Люблинского воеводства.
Завидев машины, мигнул огонек. Три раза. Это наши ребята. Мы махом залетели в лес, проехали по дороге, сколько возможно и разгружать, разгружать, разгружать.
Появились девушки, начали помогать пожилым, женщинам, детям.
Мне доложили, один скончался по дороге. Видно, продолжали принимать меня за руководителя.
На лошади верхом появился Мойше Лихтенберг. Отдал необходимые указания: машины пошли назад, а мы посадили пожилых, женщин и детей на телеги и вперед. В чащу, в глушь, в болота. В общем, в семейный лагерь.
Меня Мойше привел в свою палатку, где уже кипел самовар и попросил рассказать о себе.
– Желательно с подробностями со дня вторжения, – так назвал он 1 сентября 1939 года, когда мир в Польше в одночасье рухнул.
Я рассказал все, кроме двух вещей. Но об этом немного позднее. Рассказал о гетто, о селекции, о фабрике Отто Дринкера, о Курте из гестапо. Конечно, об изделиях, финансировании Курта, его помощи в «эвакуации» фабрики.
Мойше слушал, кивал. Я же вспоминал Лихтенберга Мойшу довоенных времен. Веселого, крепкого парня, не дурака выпить и большого «специалиста» по дамскому полу. Для чего он часто ездил в Варшаву и, приезжая, проводил подробный инструктаж нам, молодым, по линии публичных домов. И излагал иную информацию такой направленности, что приводило наши неокрепшие тела в трепет. Особенно, когда чертил, как пройти к тому или иному «интересному дому».
Теперь же передо мной сидел худощавый, видно очень уставший мужчина. С грустными глазами. Руки держали автомат, конечно, немецкий «шмайсер», и он ни разу автомат с колен не убрал.
– Ты что, Мойше, так и спишь с автоматом? – попытался я натянутость беседы перевести в более легкую тональность.
Мойше шутку не понял совершенно и даже не ответил мне. Он просто покачал головой и, вздохнув, произнес:
– Ну и врать же горазды люди. Такого я о тебе наслушался, сидя здесь, что в пору было ехать в ваше гетто, да и вешать тебя под барабанный бой.
Говоря все это, он даже не улыбнулся.
– Давай вот что сделаем. Пока располагайтесь в лагере, я введу тебя в курс местной нашей жизни. Не буду скрывать, проверим твой рассказ. Если все правда, то вперед, на борьбу с гадом. Если подтвердится информация о твоем участии в селекциях и других действиях в помощь немцам – пеняй на себя. – Он помолчал и сказал тихо: – Я лично склонен тебе верить. Все-таки привез почти 70 человек. Если ты не уверен в себе, своей совести, то бери чемодан и уходи из лагеря. Пока еще не развиднелось. Но предупреждаю по-дружески – ни к крестьянам местным, ни к польским партизанам просто лучше не подходи. Они убивают, даже не обсуждая твою жизнь. Жид – это значит смерть. Если останешься, я подробнее тебе всю ситуацию нарисую. А сейчас, извини, сосну хотя бы час – другой. Хм, думал ли ты, что мы утром уже давно не молимся. Все, спать.
И я, даже не спрашивая разрешения, сразу уснул. На нарах, где матрасом была хвоя.
