— Мы так долго не виделись с тобой.
— Да, Алеша, долго. Почти месяц.
— А впереди ночь, — вздохнул Громов. — И та самая короткая.
Они произносили фразы, вдумываясь не в их прямой смысл, а скорее в музыкальное звучание, и простые слова обретали сладостно неповторимую внутреннюю силу, понятную только им. Хотелось говорить и говорить, не важно о чем, лишь бы слышать друг друга.
Ночь была по-летнему теплая, таинственно тихая и бархатно-темная, она ласково укрывала их и порождала надежды, в которые верилось. Они жили ожиданием перемен своих судеб, и сердцами чувствовали наступление счастливого времени. Со светлой искренностью и чистосердечностью они доверительно тянулись друг к другу. Для человека счастья в одиночку не бывает, оно порождается огнем двух сердец, чей свет озаряет совместную дорогу в будущее, которое казалось им уже близким и достижимым.
Так шли они по ночному городу и совсем не замечали, что все вокруг давно замерло в тоскливом ожидании. Где-то в ветвях дерева подала тревожный голос одинокая пичуга и обрывно смолкла. До рассвета еще было далеко, а ночь уже накапливала темноту, чтобы побороться с наступающим светом нового дня.
И в этой ночной тишине издалека, со стороны сонного моря, донесся слабый, но быстро набирающий силу звук моторов приближающихся к городу тяжелых самолетов. Звук нарастал и крепчал, был он странным, чужим, незнакомым, рокочуще надрывным, торопливо захлебывающимся, глухо завывающим, и слышалось в нем что-то угрожающее и холодящее душу.
Стелла и Алексей только вышли из Матросского сада и остановились, замерев и прислушиваясь. Они стояли на углу улицы около старинного красивого здания, выстроенного из белого камня, с большими окнам и вывеской «Аптека».
— Опять, наверное, учения? — спросила Сталина.
Алексей не успел ответить, тревожно удивленный незнакомым гулом самолетных моторов, а тишину ночи уже разорвали длинные гудки кораблей, в следующий момент, покрывая их, басовито и грозно подал свой мощный голос, как старший среди них по рангу, требовательный и властный гудок Севастопольского морского завода.
Громов насторожился и внутренне напрягся, еще не осознавая, но ощущая надвигающуюся опасность.
Он знал, что гудок морского завода, а в данный момент подкрепленный еще и голосистыми гудками кораблей, в экстренных случаях служит не только общим городским сигналом «воздушная тревога», а еще и боевым приказом для всех моряков, означающим команду «Большого сбора».
Минуту спустя, как по команде, весь город погрузился в темноту.
— Это не учения, — сказал Громов, не решаясь оставить Стеллу одну среди ночи и бежать к пристани, где должны уже стоять катера. — Самолеты не наши! Фашисты!
Ночное темное небо вспороли белые длинные лучи прожекторов, торопливо и гулко загремели зенитные батареи, донесся стрекот спаренных пулеметов, и тонкие нити трассирующих пуль устремились вверх. Громов как-то машинально поднял руку и посмотрел на подаренные командирские часы, фиксируя мысленно время: «Три часа тридцать пять минут». А в следующую минуту земля под ногами странно качнулась, где-то невдалеке, за Матросским садом, мелькнула короткая вспышка, и раздался оглушительный, как раскат грома, тяжелый взрыв.
— Бомбят!
— Алеша!.. Неужели… война?!
Город ожил. Из домов выбегали люди. Мимо Алексея и Стеллы, не обращая на них никакого внимания, двигались людские тени. В ночной темноте слышался топот, дробный стук сотен подкованных каблуков о каменную мостовую да урчание моторов редких автомашин. Прервав отпуска, увольнительные на воскресенье, тысячи людей в военной форме спешили в свои воинские части, торопились на пристани, чтобы на дежурных катерах быстрее добраться до своих кораблей.
— Все! — выдохнул Алексей. — Мне пора!
— Нет!
— Опаздываю!
— Нет!!
Стелла порывисто обхватила руками его за шею, прижалась всем телом, грудью к груди, щекою к его щеке. Своим древним бабьим чутьем она уже ощутила опасность, ту навалившуюся трагическую внезапность, которая одним махом перечеркнула их будущее, и с каждым взволнованным биением сердца все внутри у нее кричало одно: «Не пущу! Не пущу!! Не пущу!!!» Ей сейчас было все равно, что творится вокруг нее, и ничто в целом мире, никакие силы не могли оторвать ее от Алексея Громова.
— Алеша! Что бы ни случилось, мы будем навсегда вместе!..
Сталина растерянно стояла возле аптеки и, прижав к груди грамоты и коробку конфет, смотрела на спешно удаляющегося Алексея. По улице к пристани бежали и бежали моряки. Вдруг Алексей на мгновение остановился, поднял руку в прощальном взмахе и заторопился дальше, теряясь в общем потоке… Этот короткий прощальный взмах руки породил в ее душе теплоту надежды, а в ушах звучал его голос: «Стелла, береги себя! Береги! Вся наша жизнь еще впереди!»
Она повернулась и пошла по улице в город против заметно поредевшего потока торопливо спешащих к морю людей.
