— Вот с этим мы и хотим основательно разобраться, — сказал Чернявинский и добавил: — На сегодня вы свободны. Я прибуду в госпиталь завтра в это же время. До свидания.
Алексей вышел из кабинета главного врача усталым, разбитым и опустошенным, как после тяжелого поединка на ринге, где к нему постоянно придирался рефери, несправедливо делая замечания и даже предупреждения, да к тому же еще и боковые судьи большинством голосов отобрали честно завоеванную победу…
Он еще не знал (а следователь об этом умолчал), что мичман Степан Бобрун, чемпион и рекордсмен Черноморского флота в легком весе по штанге и поднятию двухпудовой гири, не доставил на крейсер записки дежурного по штабу о продлении увольнения на берег Громову и отправке его сопровождающим машины с боеприпасами на передовую в район Балаклавы. Мичман, как и старшина второй статьи Иван Чуханов, тоже чемпион флота, но по вольной борьбе, в тот день к вечеру попал под жуткую бомбежку и обстрел немецкой дальнобойной артиллерии, и оба погибли…
Не показал Чернявинский и рапорта, написанного в особый отдел младшим лейтенантом Сергеем Коркиным, который и послужил основанием для возбуждения уголовного дела. В рапорте Коркин сообщал о том, что старшина первой статьи Громов «зазнавшийся чемпионскими успехами и поблажками начальства», несмотря на строгое предупреждение, «снова нарушил присягу и приказ командира», что он «по неизвестным причинам самовольно не вернулся в положенное время на корабль, на свой боевой пост», что «в настоящее военное время самоволка уже не проступок, а преступление и дезертирство» и что ему, его прямому командиру, «вторые сутки неизвестно, где сейчас находится, где скрывается комсомолец Громов», который, возможно, «наслаждается в компании женского пола легкого поведения, когда другие воюют и честно проливают свою кровь за нашу Советскую Родину».
А еще следователь скрыл последнюю новость, что крейсер «Червона Украина», который, четвертые сутки не меняя позиции, прицельными залпами из тяжелых орудий рассеял крупное скопление фашистских войск в районе Качи и сорвал попытку гитлеровцев установить там стационарную батарею, был атакован тридцатью немецкими бомбардировщиками. В тот день гитлеровцы совершили очередной массированный налет на Севастополь, превращая целые кварталы города в руины. Крейсер, как и другие боевые корабли, отражал атаки воздушных стервятников. В корабль попало шесть бомб. В пробоины хлынули тонны воды. Личный состав крейсера почти сутки пытался спасти свой корабль, но все усилия оказались напрасными, повреждения были слишком губительными. Командир корабля капитан 2 ранга Иван Антонович Заруба приказал экипажу покинуть тонущий крейсер, и в 3 часа 30 минут тот затонул…
Выручать Алексея Громова было некому. Военная прокуратура, в лице жаждущего славы и наград следователя Чернявинского, намертво вцепилась в боксера, намериваясь создать «примерное дело», провести «показательный процесс» и тем самым подтвердить в глазах высокого начальства свою необходимость и значимость.
Алексей не спешил возвращаться в свою палату. На душе было муторно и тоскливо. Жизнь его снова делала крутой поворот, и далеко не в лучшую сторону. Разговор со следователем обескуражил. Против лома нет приема. Против власти не попрешь. Прокуратура кого хочешь запросто свернет в бараний рог…
Пожухлые листья, опавшие с деревьев, тихо шуршали под ногами, чем-то напоминая Громову монотонный шепот морских волн, по которым он уже соскучился за долгое время пребывания в госпитале. Море с детства, сколько Алексей себя помнил, притягивало его к себе, радовало и успокаивало. Сейчас побродить бы по берегу у кромки набегающей воды, подышать полной грудью соленым морским воздухом, но из госпиталя без пропуска не уйдешь. Двор с небольшим фруктовым садом огорожен высоким деревянным забором, поверх которого в три ряда протянута колючая проволока. У ворот — проходная будка с постоянной охранной вахтой. Обычная городская школа превратилась в важный военный объект.
Громов шел неспешным шагом по дорожке школьного сада, под ногами шуршала опавшая листва, сквозь ветки деревьев светило предвечернее солнце, уже слабое, но еще приятно теплое в эту пору поздней кубанской осени. На душе было грустно и тоскливо, и Алексей чувствовал, как его охватывает какое-то равнодушие к окружающему миру, ощущал одиночество и жалость к себе.
По осеннему саду бродили группками раненые. Серые больничные халаты, белые бинты, загипсованные ноги или руки… Но моряки, не замечая этих увечий — тяжелых следов войны, курили и разговаривали, смеялись, спорили. Радовались жизни. Громов механически фиксировал окружающую обстановку, но ни на кого не обращал внимания, словно природа и люди отдалились от него и стали скучными и далекими.
