Однако сильнее всех доводов оказалась болезнь. Врач установил ей постельный режим, и Никита, стремясь заработать деньги на её лечение, хватался за любое предложение в цирке. Казалось, в Петрограде не было ни одного сада, ни одного Дворца труда, где бы он не поднимал тяжестей, не гнул железных балок, не лежал под деревянной платформой, по которой проходил автомобиль. Афишу с именем Уланова можно было ежедневно встретить если не на Невском, то хотя бы на окраине города. Он не гнушался сделок ни с одним из тех пронырливых антрепренёров, которых так много появилось в Петрограде, едва смолк последний залп.
Не о таком будущем мечтал Никита все эти годы. Но его выступления приносили большие деньги, и, придя в полночь домой, он уверял Лиду, что он просто в восторге от своей судьбы.
Лида была слишком обессилена болезнью, чтобы спорить с ним, но по её глазам Никита видел, что и она мечтала не о таком будущем для своего мужа.
Чтобы поднять себя в глазах жены, Никита рассказывал ей о Верзилине, о Поддубном, о Заикине, говорил, что многие крупные учёные и люди искусства гордились дружбой с борцами, что Куприн и Коверзнев писали о них рассказы, а Бурлюк и Безак увековечивали их на портретах. Но, рассказывая об этом, Никита старался не глядеть в Лидины глаза, понимая, что её не проведёшь: вряд ли кому доставляли эстетическое наслаждение его теперешние выступления…
Однако истории из жизни цирка, которых Никита так много наслышался в своё время от Коверзнева, развлекали Лиду; случалось, она с интересом ловила каждое его слово, принималась расспрашивать, охотно рассматривала иллюстрации «Гладиатора». К единственному номеру журнала, доставшемуся Никите при трагических обстоятельствах, сейчас прибавилось ещё несколько — Никита не жалел денег, скупая их у старых артистов… Иногда, возвращаясь с выступления, Никита видел на Лидиной тумбочке испанский номер «Гладиатора». Может быть, желая сделать приятное мужу, Лида просила: «Почитай».
Он читал и удивлялся, что не испытывает неловкости от тех дифирамбов, которые ему воздавал Коверзнев: всё это было так далеко, что казалось написанным о постороннем человеке.
От чтения журнала он перешёл к книгам, не догадываясь, что его к этому исподволь приучает Лида. Времени для книг было много. Никита и прежде, выступая в чемпионатах, не участвовал в попойках и картёжной игре; теперь же тем более каждую свободную минуту он стремился провести с Лидой. А она, проснувшись, уже спрашивала: «Что ты сегодня мне почитаешь?» — или говорила: «На какой главе мы вчера остановились?» И он устраивался в кресле подле её изголовья.
Открытие литературы его потрясло. После окончания настоящей книги для него не существовало других людей: рядом жили те, о ком рассказал писатель, — мучились, любили, ненавидели. Казалось невероятным, что такое можно сделать обыденными словами, которыми повседневно обмениваются окружающие. Хорошая книга была для него колдовством. И тем труднее ему было из этого вымышленного мира окунуться в суровую реальность… О, как не хотелось Никите после «Войны и мира» кривляться перед публикой, сгибая железные бруски в «пояс Самсона»! Нет, не Самсоном он себя чувствовал, а проходимцем из дореволюционного ярмарочного балагана… Он старался себя уверить, что его номера нравятся рабочим и красноармейцам, перед которыми он выступает; от этого не становилось легче. Хотелось всё бросить, но как раз в это время доктор сказал, что Лиду необходимо увезти из раскалённого и дымного Петрограда на побережье или в сосновый лес, и Никита решился на контракт, от которого до сих пор отказывался.
Уже само название номера — «Живой труп» — было отвратительным. Только крайняя нужда толкнула когда–то Никиту на его исполнение. И вот сейчас снова приходилось пройти через это унижение. Но ещё большая унизительность была в том, что предстояло обманывать государство: антрепренёр Раздольский был из тех, кто обычно отчитывался лишь в половине проданных билетов. Никита содрогался при одной мысли о предстоящей сделке, но успокаивал себя тем, что идёт на обман в первый и последний раз.
Солидные деньги, полученные сразу же после двух выступлений, подняли его настроение, и он заявил Лиде, что через неделю увезёт её в деревню, где вместе с ней будет отдыхать в лесу, пить молоко и читать книги. Печально глядя на него, она просила об одном: не переутомлять себя, беречь раненую руку. Он с трудом сдержал горькую усмешку. Однако гонорар за третье и четвёртое выступления окончательно исправил Никитино настроение. Он купил чемодан, шотландский плед, мохнатый халат. Заинтересованность, с которой Лида начала собираться к отъезду, казалась Никите искренней, и он был счастлив, что заставил её забыть о болезни.
