— Я понимаю Коверзнева: ему на месте не сидится — ждёт, чтобы я сразился с Татауровым… Да и Гашке–то хорош: я его помню по «Гладиатору» — был таким же молодым, как наш Орленев, — И, не окончив обеда, заторопился в гостиницу — писать письмо Коверзневу.
Все последующие дни он думал о том, что ему посоветует учитель, но каждую из схваток проводил азартно: готовил себя к Берлину. Никогда ещё не видела Лида, чтобы муж так самозабвенно тренировался. Будучи свидетельницей его многочисленных побед, она считала лишним его теперешнее усердие. Но он отрицательно качал головой, накидывал на шею жгут с гирей и приседал и приседал до бесконечности. Потом, растираясь суровым полотенцем, обмакнутым в солёную воду, придирчиво рассматривал своё отражение в зеркале. С удовлетворением убеждался, что тело состояло из одних мышц. Но этого ему было мало. Он по–верзилински начал таскать с собой чемодан, нагруженный тяжестями. Узнав, что Поддубный ходит с чугунной тростью, заказал себе такую же и нигде с ней не расставался. Товарищи подсмеивались над Никитой, а он шутливо опускал свою дубинку на ногу надоедливому борцу, иногда обхватывал его железной хваткой и тут же, в раздевалке, укладывал молниеносным приёмом, проговорив:
— Вот что мне позволяет делать с тобой моя тросточкаПротивники, на своих костях испытавшие его колоссальную силу, зачастую ложились под него без сопротивления. В таких случаях он выходил из себя, начинал их метать по арене, шептал в ухо: «Борись, борись…» В ярмарочном цирке он, конечно, не имел поражений.
Наконец пришло письмо от Коверзнева. Как и предполагал Никита, тот писал, что ему обязательно следует воспользоваться первым послевоенным чемпионатом мира и отправиться в Берлин, Коверзнев напомнил ему о легендарном письме Пытлясинского, который ещё в 1900 году заявил своим посланием Кара — Ахмету и Понсу, что они не могут называть себя чемпионами мира, не сразившись с ним, русским борцом Пытлясинским. Коверзнев даже заготовил черновик вызова; если Никиту не подводила память, он был написан по рецепту Пытлясинского: «Господин редактор! Ваша газета сообщила, что Фриц Гашке и Татуированный собираются оспаривать звание всемирного чемпиона. Я считаю, что никто не может оспаривать это звание, не положив меня. Поэтому прошу вас довести до сведения Гашке и Татуированного, что я к их услугам и готов проделать 3000 километров, чтобы отдаться в их распоряжение».
Странной и непонятной была концовка коверзневского письма:
«От предложения поехать с тобой в качестве импрессарио и тренера, как это было в 1914 г., я вынужден отказаться. На это есть свои причины. Но ты поезжай, докажи, где надо, что твоя поездка необходима для Родины — ты прославишь её. А обо мне не думай: я пока не заслужил права ехать с тобой. Мне это тычет в нос даже мой домовладелец… Поезжай, Никита!»
«При чём здесь домовладелец? — растерянно подумал Никита. — И чем он может попрекать Валерьяна Павловича? Ведь тот при царе сидел в кутузке». Отказ Коверзнева огорчил Никиту, но он всё–таки решил послать свой вызов в газету, восхвалявшую «подвиги» Татаурова, и через неделю, получив первый приз Нижегородской ярмарки, выехал с Лидой в Москву, чтобы договориться о поездке.
Вот когда ему мог оказаться полезным Смуров! Никита даже дал ему телеграмму.
Поглощённый мыслями о чемпионате мира, он не придал значения тому, что Лида всю дорогу кашляла, но зато это сразу же заметил Смуров. И, когда они остались вдвоём, упрекнул горько:
— Что же это ты? Совсем не заботишься о Лиде.
— Но она же чувствует себя гораздо лучше.
— Ты просто пригляделся к ней. А мне со стороны видно. И потом, не забывай, что я когда–то был врачом… Лечить, лечить надо. И как ты не смог заставить её уйти с работы?..
— Она по–прежнему не слушается меня, — виновато признался Никита.
— Была ли хоть она в санатории?
Никита снова потупился:
— Нынче ей дали путёвку, но она отказалась; сказала, что другому нужнее. А сама поехала со мной на гастроли. — Поднял виноватые глаза на Смурова: — Вы же сами так советовали, Тимофей Степанович. — И повторил: — Ей сейчас гораздо лучше.
— Ах, Никита, разве это — лучше?.. Ты поедешь в Берлин — там под боком Швейцария; увези её туда, скажи, что тебе там необходимо готовиться к чемпионату. И после него — тоже.
— Она не поедет, — угрюмо отозвался Никита. — Отпуск кончается.
— А ты уговори. Докажи, что её присутствие поможет тебе выиграть чемпионат… Если раньше я с тобой разговаривал как врач, то теперь говорю тебе это как большевик. Она вот так нужна нам, — повторил Смуров и провёл рукой по горлу. — Можешь ты выполнить задание партии, хотя и беспартийный? Ведь для тебя это не впервой? Вспомни корниловщину…
— Тимофей Степанович…
— Не возражай. Вези её с собой. Сначала швейцарский курорт, потом перемена мест, впечатления. Хорошее питание…
Странная и непонятная ревность на миг колыхнулась в душе Никиты, но Смуров тут же загасил её, сказав:
