Интересный балаган едет мимо леса, мимо поля — на большущей телеге шатёр из цветных кусков-лоскутков, высокий, везде ленточки разные цветные же повязаны. Что-то на нём начертано, что-то к нему приклеено, что-то на нём прицеплено. На ветру ленточки легко трепещут, что-то поскрипывает, что-то позвякивает. Два коника вороной и белый везут его легко. Ещё два коника серый в яблоках и рыжий привязанные идут сзади — отдыхают. В балагане — весёлые люди, неунывающие. Поют себе, смеются о чём-то.
Едет балаган по Полесской песчаной дороге. Песочек мелкий-мелкий, почти белый, неглубокий. Колёса немного вязнут, ну, иногда и подтолкнуть приходится.
Батька-селянин с хлопчиком-подростком просится с обочины:
— Подкиньте, хлопцы до первого дома! — притомили мы ноги по пыльной дороге!
— А ты, почтенный, — стихотворец! На ходу сочиняешь!
— Да разве я сочиняю, так — языком болтаю…
— Садись почтенный, а это сын у тебя?
— Да, сын! Хороший хлопчик, только хворее часто — до лекаря идем. Добры лекарь е? Деречине. Пешком пошли — силы набираться, а уже и не хватае силы, глянь на его, бледны зусим… А вы светлые якие-сь, хлопцы, не ругаетесь — смеётесь… хто вы такие?*
— Мы — музыканты, песняры по-вашему.
— О! А сами-то разве не наши?
— Мы и наши, и ваши, сегодня здесь поём, завтра там танцуем.
В балагане пододвинулся с краю крепкий мужчина сам загорелый, волос белый с белыми усами, а мальчика поднял могучими руками, как пушинку, посадил на хорошее место, чтоб дорогу было видно — около возницы весёлого белокурого.
— И куды ж вы теперь едете, песняры?
— Куда глаза глядят!
— Чего на месте не сидится вам, чего ищете?
— При богатых дворах жить — себя потерять. И навсегда, всё одно, денег не заработаешь! А вся мудрость — в дороге. Вся радость — среди людей, на площадях, на майданах, на торжищах. От одного города до другого идём — песни сочиняем. От одного народа другому несём добро — не шитое, не пряденое, не кованое, не краденое, не потрогать его, ни в карман положить, на себя не надеть, ни продать, ни прожить. Наше добро особого рода — это мудрое слово, человека свобода, это дружная песня про то и другое, это танец, что будит и любовь и силу. Что народу любо, то и нам мило.
Мальчик раскрыл глаза широко и удивлённо заулыбался, все посмеялись, заулыбался и селянин:
— Ну, ты хлопец мастак, так-растак!
— Это, почтенный, что — так, пустяк. Вот отец мой, бывало, ка-ак начнёт быль-небылицу, не знал, как остановиться. Все развесят ухи как лопухи, и всё кидают ему медяки да серебряки. А чтоб отец уже взял да замолк, носили ему золотой замок. Вешали на губы, закрывали на ключ. Но отец-то мой был сильно могуч — свистел через ноздрю, выбрасывал соплю и тою соплёю перебивал всё остальное — и железное, и золотое.
— Ну же ж ты и врак!
— Так ясное дело — не дурак!
И опять все посмеялись.
— А ну, хлопчик, давай знакомиться, — обратился весёлый возница к мальчику, заметив, как жадно тот впитывает происходящее. — Я — Янка, трубадур. А это всё мои друзья — мне без них никак нельзя!
Это Веленица-Милавица — певица — она у нас Прынцесса.
Мальчику приветливо улыбнулась красивая-милая девушка с длинными тёмно-рыжими локонами в алых и голубых лентах. Девушка, сразу понимая игру, повязала мальчику на запястье кожаный цветной лоскуток: «Это от всякой болезни, и про нас память». Отец-селянин снял ко груди соломенную шляпу и кивал, понимая, что это для его сына большое событие.
— Это самый сильный человек на свете — показал Янка на богатыря с белыми волосами и усами — его зовут Торхельд — он дудит на волынке и сочиняет северные суровые, но нежные песни. А может взять коня на плечи и бежать с ним полдня.
Торхельд согнул перед мальчиком руку: «Дави пальцем!» — пальчик потрогал каменный бицепс. Селянин восхищённо заогогокал. Все опять посмеялись.
— Это Смиргун — в его руках гусли поют как девушки, а девушки мурлычут как гусли. «Ха-ха! Верно-верно!» — сказал Смиргун, немного смущаясь для порядка.
— Нику-Никола цыган — он бродяга больше, чем мы все. Его ближайший родич — Ветер. Он — скрыпач. Ты слышал скрыпку? — он сам её придумал!
Нику, хитро играя чёрными глазами, достал чудесный невиданный инструмент. Тряхнул чёрными прядями. Поднял палочку-смычок. И запела душа!.. Тихонько… Запела…
— А это — Дивак, Диваня — он умеет летать!
Дивак достал лёгкие бубенчики-колокольчики и стал позванивать согласно скрипке. Низким басом загудел Торхельд. Потянула бархатно-серебристым голосом Милавица.
Селянин, вздохнул, потёр глаза, не смея нарушать музыку словами. Оказалось, что он и не старый человек, а просто очень усталый.
— Как это — летать? — слушая волшебные звуки, спросил мальчик.
— Увидишь, малыш, приходи с тятей на представление… А как зовут тебя? — спросил Янка, а Милавица игриво показала рожицу. И мальчик, уже согретый вниманием, ответил: «Я — Олесь».
— О, красивое имя! — воскликнули чуть не все разом. То ли правда так им понравилось, то ли хитрецы такие, а может и то, и то.
