Черчилль и Оруэлл полностью

Возможно, Пирсолл Смит пережил приступ пророческого дара, поскольку умер через день после этого телефонного разговора. Он верно охарактеризовал траекторию взлета Оруэлла, практически неизвестного в 1930-х гг. и, в лучше случае, второстепенного писателя вплоть до середины 1940-х гг. С момента его смерти в начале 1950 г. его значение неуклонно, даже неудержимо, росло. «Его влияние и пример сияют все ярче с каждым годом», – написал один из авторов Financial Times в 2014 г.[1075]

Прижизненные тиражи его книг измерялись сотнями и тысячами. После смерти было продано около 50 млн экземпляров[1076]. Целые научные исследования были посвящены исключительно подробностям посмертного возвышения Оруэлла, например «Политика литературной репутации: Джордж Оруэлл» (George Orwell: The Politics of Literary Reputation) Джона Роддена. Сомнительно, чтобы сам Оруэлл одобрил бы эти книги, тем более, содержащие такие туманные рассуждения, как: «Обычно главное жизненное кредо является отправным пунктом для эволюции вариантов, но варианты также могут служить фундаментом для утверждения главного жизненного кредо. Выделяет определенное кредо в качестве “главного” не сиюминутная приоритетность, а центральное положение и частота упоминания в истории восприятия»[1077]. Остается гадать, как можно написать подобное предложение, если ты читал «Политику и английский язык». Стиль этих писаний, однако, отражает тот более общий факт, что Оруэлл недополучил внимания ученых, склонных ковыряться в текстах третьеразрядных авторов. Социолог Нил Маклафлин утверждает, то Оруэлл «в общем, игнорировался» университетскими профессорами именно потому, что так высоко ценился в «популярной культуре», а также, возможно, потому, что его долго считали своим консерваторы[1078]. Напротив, последние семь десятилетий его продвигают и тщательно изучают первоклассные публичные интеллектуалы, работающие, по большей части, вне университетских стен, например Ирвинг Хауи, Норман Подгорец и Кристофер Хитченс.

Немногие писатели уделили существенное внимание Оруэллу при его жизни, прежде всего Маггеридж и Артур Кёстлер, ездивший в Испанию в качестве шпиона коммунистов и профессионального журналиста и заключенный там националистами в тюрьму. Как и в случае Оруэлла, опыт гражданской войны в Испании принес Кёстлеру громадное разочарование и в левых, и в правых. Его публичный разрыв с Коммунистической партией произошел, когда он вернулся в Англию, чтобы выступать с речами об Испании, но отказался поносить ПОУМ, которую, по его воспоминаниям, «коммунисты в то время считали врагом номер один»[1079]. Он говорил о том, во что верил, – что лидеры ПОУМ действовали из лучших побуждений и что было глупостью и безобразием называть их предателями.

Кёстлер и Маггеридж были, однако, исключениями, обратившими внимание на Оруэлла, поскольку шли той же трудной дорогой, что и он. Все трое переходили в оппозицию коммунизму, в котором возобладал сталинизм.

При жизни Оруэлл не был включен в британское издание «Кто есть кто»[1080]. Лишь одна его фраза попала в «Знакомые цитаты Бартлетта» издания 1955 г., первого после его смерти[1081]. В 1956 г. Виктор Голланц, издававший ранние сочинения Оруэлла, но порвавший с ним из-за критики писателем сталинизма, написал в письме дочери: «Я считаю, что Оруэлл чудовищно переоценен»[1082].

Еще в 1963 г. поэт и признанный интеллектуал Стивен Спендер считал возможным пренебрежительно отозваться об Оруэлле как о пусть прекрасном стилисте, но, безусловно, малозначительном писателе, не оказавшем сколько-нибудь долговременного влияния[1083]. Что любопытно, он заявил это в книге о вдове Оруэлла Соне. На вопрос об Оруэлле в интервью Спендер ответил самым неуклюжим из своих комплиментов: «Если внимательно читать его произведения, часто думаешь, что он приходит к правильным выводам по совершенно неверным причинам»[1084]. В своей отталкивающей автобиографии Спендер вообще не упоминает Оруэлла, хотя о себе самом во время пребывания в Испании времен гражданской войны разливается, как бледная копия Хемингуэя: «Постоянное ощущение… что живешь текущим моментом, было настолько острым, что все прочее было забыто, и ты замирал с чувством чего-то неповторимо испанского»[1085]. Он также с иронией утверждал: «Мои стихи [присылаемые] из Испании были стихами пацифиста, который тем не менее поддерживает военные действия»[1086]. Неудивительно, что Кёстлер, поспорив однажды со Спендером о политике в лондонском «Кафе Роял» (где, как уже упоминалось, постоянно бывал Оруэлл), с презрением сказал: «Ничего больше не говорите, ничего, потому что я могу предсказать все, что вы собираетесь сказать в следующие двадцать минут»[1087].