Начался этот разговор с предметов вполне конкретных: у моего собеседника – адъюнкта академии Жуковского – накопилось несколько вопросов, связанных с его будущей диссертацией. Ему, естественно, хотелось, чтобы в ней нашло отражение и полученное им по определенному профилю инженерное образование, и опыт летной и летно-испытательной работы, и, конечно, то, что он увидел и понял, глядя с самой высокой из доступных человеку наблюдательных позиций – из космоса. Впрячь в одну телегу коня и трепетную лань, как известно, довольно нелегко. А тут коней (или, если хотите, ланей) было даже не два, а три. Немудрено, что план предстоящей диссертационной работы компоновался трудно и вопросов возникало при этом изрядное количество. Комаров явно стремился не упускать никакой возможности обговорить эти вопросы (конечно, я был далеко не единственным, к кому он с ними обращался). Но с проблем научно-технических наш разговор только начался. Незаметно он перешел в область материй житейских, общечеловеческих, даже философских. Володя отличался умом глубоким, выраженно аналитическим. В каждой проблеме – начиная, скажем, с оптимального расположения оборудования в кабине космического корабля и кончая смыслом жизни – он стремился докопаться если не до конца (чего, например, в последнем из приведенных вопросов, насколько я знаю, пока еще не удалось никому), то, во всяком случае, до наибольшей достижимой глубины. Серьезный, неторопливый разговор с ним был не просто интересен – он обогащал собеседника. Обогащал информационно, а главное – душевно. Не запомниться такой разговор не мог.
Константин Петрович Феоктистов на космодроме – как, впрочем, и в королевском конструкторском бюро, и во всех прочих местах, в той или иной степени причастных к космическим исследованиям, – был одной из центральных фигур с тех пор, как начались сами эти исследования. Но сейчас, в дни, предшествовавшие пуску «Восхода», он фигурировал в новом, несколько непривычном для окружающих качестве – космонавта. Правда, как читатель уже знает из рассказа А.М. Исаева, непривычным и новым это было для нас, а сам Феоктистов стремился – более того, считал себя морально обязанным – лететь в космос еще с тех бесконечно далеких (пять лет в истории космонавтики – срок огромный) времен, когда он был в числе первых участников и даже инициаторов всего этого дела.
Но мы, повторяю, об устремлениях Константина Петровича до поры до времени ничего не знали. Во всяком случае, я не знал. Даже подозревать не мог. Очень уж не вязался внешний облик Феоктистова – худощавого, отнюдь не атлета по сложению, уже в то время слегка седоватого мужчины, да еще с очками на лице – с теми представлениями о «богатыре космонавте», которые господствовали в те годы даже среди многих участников подготовки и проведения полетов человека в космос. Да и самих «мальчиков» как-то незаметно убедили в этом. Характерен ответ одного из них на вопрос корреспондента о том, что требуется от человека, желающего стать космонавтом: «Прежде всего хорошее здоровье…» Видите как – «прежде всего»!.. Ну а такого впечатления, что он большой здоровяк, Феоктистов, честное слово, не производил…
В общем, история повторялась: космонавтика проходила через те же этапы, которые в свое время прошла авиация. Очень живучим был, в частности, предрассудок относительно приличествующей летчику внешности («похож на летчика – не похож на летчика») – предрассудок, по существу, вроде бы безобидный, но тем не менее изрядно надоевший тем моим коллегам, которым, подобно мне, господь бог не отпустил необходимых атрибутов упомянутой сильно героической внешности.
Правда, уже в то время существовала и противоположная – я бы сказал, полемически полярная – точка зрения. Ее выразил академик Л. Д. Ландау, познакомившийся с испытателем парашютов Героем Советского Союза Е. Н. Андреевым и сформулировавший свои впечатления от этого знакомства в безапелляционной фразе: «У героев никогда не бывает героического вида. Героический вид только у трусишек…» Не уверен, что эта обратная точка зрения подтверждается жизнью лучше, чем первая. Наверное, все-таки тут вообще закономерной связи между «видом» и внутренней сущностью человека нет: бывает и так, бывает и этак…
