Через пять лет полностью

Дэвид кладет одну руку мне на живот, другой нащупывает молнию на юбке и медленно тянет ее вниз. Я приподнимаюсь. Меня охватывает огонь желания. Юбка скользит по моим икрам и растекается на полу. Я переступаю через нее, отбрасывая в сторону. Мое нижнее белье от «Натори» режет глаз: лифчик из чистого хлопка не гармонирует с черными шелковыми трусиками. Я быстро избавляюсь от них обоих и опрокидываю Дэвида на постель. Склоняюсь над ним, слегка касаясь грудью его лица. Он приподнимается и кусает ее.

– Ой! – протестующе вскрикиваю я.

– Ой? – недоумевает он, поглаживая меня по спине. – Неужели больно?

– А то! С каких это пор у тебя зубы прорезались?

– С тех самых, – виновато улыбается он. – Прости.

Он прижимается к моим губам и целует меня долго и жарко. Я оттаиваю. Мир восстановлен.

Трясущимися руками Дэвид принимается расстегивать свою рубашку, но я останавливаю его, припечатывая ладонью его ладонь.

– Ты чего? – обалдело спрашивает он. Он взволнован. Грудь его ходит ходуном.

Я молчу. Дэвид пытается подняться, но я наваливаюсь на него, заставляя лечь на спину.

– Данни? – шепчет он.

Вместо ответа я беру его за руку, провожу ею по своему животу и толкаю вниз, в вожделенную впадину. Держу там, не отпуская, бурно дыша. Дэвид робеет, он немного сбит с толку. Я направляю его руку вверх-вниз, вверх-вниз, пока на Дэвида не сходит озарение. Тогда я отнимаю свою руку и вцепляюсь ему в плечи. Наше учащенное дыхание сливается в одно. Я закрываю глаза, отдаваясь слаженному ритму наших движений и чутких пальцев Дэвида. Меня накрывает волной неизмеримого блаженства. Блаженства, принадлежащего только мне, мне одной.

Все кончено. Мы лежим на кровати, уставившись в телефоны, и выбираем место для праздничного банкета.

– Народ оповестим? – интересуется Дэвид.

– Само собой! – отвечаю я, немного помедлив. – Мы же вступаем в законный брак.

– Ну да, – он снисходительно косится на меня. – И когда ты желаешь, чтобы мы в него вступили?

– Чем раньше, тем лучше. Мы и так потеряли кучу времени. Давай в следующем месяце, а?

Дэвид разражается гомерическим хохотом. Искренним и чуть хрипловатым. Обожаю, когда он так смеется.

– Ну ты и шутница, – вытирая слезы, всхлипывает он.

– Не поняла. – Я бросаю телефон и перекатываюсь к нему под бок.

– Данни, ты что, серьезно? Не сходи с ума.

– Разумеется, я серьезно.

Дэвид печально трясет головой.

– Данни, даже тебе не по силам спланировать и организовать свадьбу за один месяц.

– А кто говорит о свадьбе?

Брови Дэвида лезут на лоб, затем сходятся к переносице.

– Твоя мама, моя. Да что с тобой, Данни! Ты ведешь себя как взбалмошная девчонка. Мы ждали этого момента четыре с половиной года, мы не можем просто взять и расписаться. Смеешься ты, что ли? Ушам не верю.

– Я просто хочу пожениться, и точка.

– Как романтично, – цедит он бесцветным голосом.

– Ты понимаешь, о чем я, – наседаю я.

Дэвид откладывает телефон и пристально смотрит на меня.

– Если честно – нет, не понимаю. Тебе нравится строить планы, организовывать. В этом вся ты! Помнишь, однажды ты такой День благодарения отчебучила – индейка чуть ли не стриптиз на столе танцевала.

– Да, только…

– Данни, я хочу расписаться не меньше твоего. Но давай сделаем все как положено. Так, как мы любим. Хорошо?

Дэвид ласково глядит на меня, а у меня пересыхает горло. Я теряю дар речи. Я так хочу ответить ему «хорошо», но не могу. У меня нет времени на то, что мы любим. Нет времени строить планы. Все, что у меня осталось, – пять жалких месяцев. Пять месяцев, чтобы изменить будущее, где я увожу парня у своей лучшей подруги и поселяюсь с ним в купленном ею лофте. Во что бы то ни стало я должна предотвратить грядущее. Изменить ход времени.

– Я буду трудиться как заведенная, – обещаю я. – Все дела пущу побоку. Как тебе декабрь? Подходит? Совместим медовый месяц с рождественскими каникулами. Повеселимся до упаду.

– Мы евреи, – напоминает Дэвид и снова утыкается в телефон.

– Только представь – зима, пушистый снег, – настырно продолжаю я, делая вид, что его не слышу. – Ну же, Дэвид! Давай поженимся в декабре. Мне невмоготу больше ждать.

Я попала в цель. Дэвид отрывается от экрана, очумело мотает головой, наклоняется ко мне и сочно целует под лопатку. Победа за мной.

– Декабрь? – уточняет он.

Я киваю.

– Что ж, пусть будет декабрь.

В четверг мне в руки попадает грандиозное дело одного из наших самых важных клиентов, который, скажем так, совершил настоящую революцию в производстве органических продуктов. Клиент приобрел службу доставки и желает объявить об этом в понедельник, до открытия фондовых рынков. Мы с Дэвидом намеревались скататься в выходные в Филадельфию, чтобы посвятить моих родителей в наши декабрьские планы, но поездку придется отменить.

В восемь вечера, сгорбившись над грудой документов в переговорной, я звоню Дэвиду. Вокруг роятся двенадцать юристов и четверо надрывающих глотки партнеров фирмы. Стол завален опустошенными контейнерами из-под китайской лапши. Не переговорная, а поле битвы. Красота.