Взвешенные, обдуманные, навязшие в зубах слова. Возможно, все это правда чистой воды, однако далеко не вся правда. И я бросаюсь в атаку.
– Зачем терять контроль над чем-то, принадлежащим вам, если в этом нет острой необходимости?
Жорди вцепляется в стакан воды, словно утопающий за соломинку. Анья недовольно прищуривается. Олдридж беспокойно ерзает на стуле. Понятия не имею, что на меня нашло. И в то же время прекрасно понимаю, что это.
– Вы что, пытаетесь отговорить нас? – Анья впивается взглядом в Олдриджа. – Я думала, эта встреча – начало нашего плодотворного сотрудничества.
Я искоса смотрю на хранящего невозмутимое молчание Олдриджа. Он не собирается отвечать за меня.
– Нет, – говорю я. – Просто я хочу понять, что вами движет. Это облегчит мою работу.
Бьюсь об заклад, мой ответ приходится Анье по нраву. Напряжение спадает.
– Сказать по правде, сама я до конца ни в чем не уверена. Мы с Жорди только это и обсуждаем. Она знает, что я на распутье.
– Мы занимаемся «КуТе» почти десять лет, – заученно талдычит Жорди. – Сколько можно! Пора заняться чем-нибудь новым.
– Но ради этого необязательно терять контроль над старым! – возражает Анья.
Приносят шампанское. Олдридж разливает по бокалам шипящую и пузырящуюся жидкость.
– За «КуТе»! – провозглашает он. – За успешный выход на ай-пи-о и текущие рекой деньги!
Жорди с удовольствием чокается с ним, но мы с Аньей не сводим друг с друга напряженных глаз. В ее зрачках я вижу вопрос, который она ни за что не задаст за этим столом:
Через два часа я сижу в баре на последнем этаже отеля. Мне не мешало бы как следует выспаться, но я не могу сомкнуть глаз. Стоит мне их закрыть, как передо мной всплывает лицо Беллы и я начинаю терзаться мыслью, какая же я дрянная подруга, что без зазрения совести умотала в такую несусветную даль. Я клонюсь над вторым бокалом мартини с оливкой, когда в бар входит Олдридж. Все плывет в алкогольном дурмане, и я щурюсь, чтобы разглядеть его.
– Данни? Не возражаете?
Не дожидаясь разрешения, он отодвигает стул и присаживается рядом.
– Чу… Чудесная ночь, – еле ворочая языком, мямлю я, стараясь хоть чуточку протрезветь.
– Сегодня вы были на высоте, – говорит Олдридж. – Наверное, сейчас у вас на душе птицы поют?
– Ну да, – кисло усмехаюсь я. – Прям-таки заливаются.
– Даниэль… – Олдридж переводит взгляд с моего лица на бокал мартини и обратно, – с вами все хорошо?
И тут я понимаю, что вот-вот разревусь. Я ни разу не ревела перед начальством, даже когда работала в Федеральном окружном суде, прославившимся столь глубоким падением нравов, что для сотрудников оборудовали особую комнату, где им дозволялось истерично орать и биться головами о стены. Я поднимаю стакан с водой. Отпиваю глоток. Ставлю стакан на стол.
– Нет.
Олдридж подзывает официанта.
– Будьте добры, водку «Кетл» со льдом и двумя ломтиками лимона.
Официант разворачивается, чтобы уйти, но Олдридж его останавливает.
– А впрочем, не надо. Принесите виски. Неразбавленный.
Он снимает пиджак, накидывает его на спинку свободного стула и начинает неторопливо закатывать рукава рубашки. Никто из нас не произносит ни слова. Когда обрядовое закатывание рукавов завершается, перед Олдриджем появляется бокал с виски, а у меня пропадает всякое желание лить слезы.
– Приступим? – спрашивает он. – Или подождем, пока я закатаю брюки?
Я смеюсь. Спиртное донельзя упрощает жизнь. И вот уже чувства, которые я обычно держу под замком, вырываются наружу.
– Знаете, мне кажется, я очень плохой человек.
Бог весть что там творится в моей голове, но я твердо верю каждому произнесенному мною слову.
– Вот значит как, – хмыкает Олдридж. – Очень плохой человек.
– Моя лучшая подруга серьезно больна…
– Да, я знаю.
– И мы с ней поссорились.
– Из-за чего? – Он отпивает виски.
– Она считает, я всеми командую, – признаюсь я. – Не даю свободно вздохнуть.
Олдридж хохочет как сумасшедший, точь-в-точь как доктор Шоу – от души, раскатисто, утробно.
– Да почему всем кажется, что это смешно?
– Да потому что это правда. И сегодня вы продемонстрировали умение навязывать свою волю во всей красе.
– И попала пальцем в небо?
– Там видно будет, – пожимает плечами Олдридж. – А вы-то сами как себя чувствуете?
– В том-то и загвоздка, что чувствую я себя великолепно. Эта встреча вскружила мне голову. Подумать только, моя лучшая подруга больна, а я свалила в Калифорнию и теперь не помню себя от радости, потому что удачно поужинала с клиентами. Ну и кто я после этого?
Олдридж понимающе кивает, словно нашел ключ к решению этой головоломки.
– И вы мучаетесь, так как считаете, что вам следует пожертвовать собой, все бросить и неотлучно находиться рядом с ней?
– Нет, она мне не позволит. Но мне кажется, я не имею права радоваться.
– Ах вот оно что. Радость. Враг всякого страдания.
Он снова отпивает виски, и несколько секунд мы сидим в тишине.
– Я никогда не рассказывал вам, кем хотел стать?
Я недоверчиво смотрю на него. Не такие уж мы с ним задушевные друзья, чтобы делиться подобными воспоминаниями. Так что откуда мне знать.
