— Я — Даша Измайлова, — торопливо пояснила она. — Я живу в этой квартире. Вернее, не живу, а прописана здесь. Мне нужно забрать кой–какие вещи. Извините меня, пожалуйста. Отец не договаривался, что я могу зайти, но возникли непредвиденные… словом, крайняя необходимость.
— Да? Вот как? Непредвиденности, говорите… — выпалил он скороговоркой, впуская гостью в квартиру, потом выглянул на лестничную клетку, пытливо всмотрелся в полумрак, словно Даша была шпионом и могла привести "хвост", и только после этого осторожно прикрыл бронированную дверь. Ключ в замке хрустнул, словно больной сустав. "Как в бункере, — подумала девушка, — наверно немалые деньги заплатил за эдакое заграждение".
Она стояла в знакомой с детства прихожей и боялась осмотреться. Запах чужого жилья забивал нос, глаза и уши, словно вода в реке, когда ныряешь на глубину. Ее квартира занята новым вражьим миром, но Шурик Петлица в этом не виноват. Он только солдат в хищной армии предпринимателей.
— А как я могу быть уверенным, что вы именно Даша Измайлова? Простите, мы ведь не знакомы. А сейчас такое время, знаете…
— Знаю. Я документы могу показать. Вот.
Он долго и внимательно изучал ее паспорт, фотографию сверил, хотел посмотреть прописку, но Даша ловко выдернула документ из любопытных рук. Неприятный тип. Она бы не удивилась, если Петлица, словно таможенник, решил заглянуть ей в сумку на предмет — не принесла ли она с собой взрывное устройство.
— Все точно. Пожалуйста, проходите. Что вам нужно взять?
— Мне в мамину комнату.
Какая это мука, идти по собственному дому, как по чужом! Кажется, обычное дело, сдали квартиру и сдали, так жило пол–Москвы, масса людей сдали квартиры и переехали на дачи, если таковые имелись в наличии. Иногда сдавали большую квартиру, а сами жили в снятой, маленькой. Тяжело, да, но от этого пока никто не околел, не приобрел заразной сыпи или чумы. И потом, квартиросъемщик квартиросъемщику рознь.
Петлица ходил по пятам, шаг в шаг, не желая выпускать Дашу из поля зрения ни на одну секунду. Она осмотрелась. Много было в доме чужих вещей — оккупантов, много. Шторы поменяли… кресло новое, приземистый журнальный столик на пузатых ножках. Посуду из застекленного буфета Петлица куда‑то спрятал, а вместо старой поставил свою, позолоченную.
Даша прошла в родительскую спальню. Письменный стол, благодарение судьбе, стоял на месте и был заперт. Она сунула руку в открытую полку, где обычно под старыми "Известиями" лежал ключ. Давняя отцовская привычка — оставлять газеты, в которых содержалась значительная для страны информация, скажем, о том, как Хрущева сняли, как космонавты взлетали, как Брежнев умер. Этот старый хлам чрезвычайно раздражал мать. "Твои покойники и знаки истории — прибежище пыли", — говорила она. В перестройку отец вообще голову потерял и в 87 или в 89 году сохранил всю подписку "Известий", теперь пласт истории — "эпоха правды и несбывшихся надежд", лежит где‑то на антресолях, обвязанный шпагатом.
Дашина рука шарила по полке и ничего не находила. Петлица молча дышал в затылок. Потом смилостивился.
— Вы что, ключ ищите? Вот он, пожалуйста. Я взял на себя смелость переложить его в буфет. Для лучшей сохранности.
— А от кого его сохранять‑то? — против воли в голосе Даши прозвучало раздражение.
— Ко мне ходит женщина убираться. Мало ли…
Очень не хотелось рыться в отцовских ящиках под присмотром банкира и бизнесмена, но Даша понимала, от Петлицы не отвязаться. Ну и черт с ним, наверняка он уже обследовал содержимое ящиков самым прилежным образом. Мало ли… Боится молодой человек. Может хозяин квартиры поставил ему мину очень замедленного действия, такую, чтоб через год сработала.
Отец постарался навести в ящиках стола кой–какой порядок, но выбросить ненужный мусор рука не поднялась: старые счета за квартиру и телефон, пропуска, по которым уже никуда не пропускали, рабочие геологические тетради десятилетней давности. Сюда же он положил фотографии и главный семейный альбом, посвященный маме. А вот и письма, обвязанные, как и газеты, бечевкой. Даше хотелось сразу поискать в этой плотной пачке телеграмму, но бдительные близорукие очи Петлицы отвратили ее от этой затеи.
Она сунула письма в полиэтиленовый пакет, туда же пошли альбом и пакеты с фотографиями, их ни в коем случае нельзя оставлять в этом доме. Даше хотелось забрать отсюда и отцовские газеты, и старые записные книжки, но всего не унесешь, это только черепаха носит свой дом на спине.
— Все. Я могу идти.
— Рад был помочь.
И уже в коридоре, когда Даша, что называется, взялась за дверную ручку, он ударил себя по лбу.
— Ах, дуралей! Как я позабыл? Вам же письмо. Уже месяц, как лежит или около того. Сейчас принесу.
Он бросился в комнату и тут же вышел с конвертом в руке. Во всем его поведении была какая‑то наигранность, и Даша могла поклясться, что он помнил о письме все время, но по каким‑то соображениям оставил его на потом.
