— Специально не подсматривала, но когда само в глаза лезет… Ночь, палатки. Проснешься, а отца нет рядом. Пойдешь его искать. Словом, он обманывал мать по–черному. Поэтому я не переношу, когда он мне читает морали. И заметь, бабники в семье самые отчаянные моралисты. У него даже имеется теория на этот счет, правда, он не сам ее придумал. У мужчин, видишь ли, есть ген неверности. Ген этот очень стойкий, цивилизация и мораль на него не оказывают никакого влияния. Это инстинктивное желание покрыть как можно больше женщин. Ну, чтоб вывести потомство. Инстинкт этот идет еще о обезьян или от первобытного пещерного человека. Я вообще‑то не верю, что люди произошли от обезьян. Желание раскидывать семя по свету у мужчин скорее от одуванчиков. Природа, вся природа — цветы, растения, стрекозы, минералы, люди — создана по одной формуле. Был создатель, был. Это видно невооруженным глазом.
— Как странно ты говоришь! Что же получается — любви вообще нет?
— У тебя будет. Поэтому хочу предостеречь. То, что у тебя связано с высшим напряжением сил, со слезами, томлением, мучительными и сладкими воспоминаниями — как он мне руку вот сюда положил, как в висок дунул, чтоб прядь волос распушить и так далее, словом, весь этот пасторальный бред, для мужиков что пописать. Правда, если он эстет, он захочет, чтоб унитаз был золотой, а плитка на стенах импортная и самого высокого качества. Справил нужду, отвернулся к стене носом и захрапел.
— Я не могу этого слушать, не могу!
— Просто у тебя опыта маловато. А у меня было. И сейчас надо решить, кому отдать пальму первенства — Жорику или Митричу.
Даша рассмеялась.
— Что это за кликухи такие?
— Это я их так зову. Но вообще‑то они вполне респектабельные люди. Жорик на нефти деньги сделал. Когда‑то в юности сидел. Говорит, что по диссидентским делам. А я думаю — проворовался.
— А второй? Этот… Митрич?
— Этот эстет. Этот своими руками карьеру сделал. Начал с того, что матрешками на Арбате торговал. Знаешь, Ельцин в Горбачеве, в Горбачеве Брежнев… Потом банк. Деньжат он за бугром накопил выше крыши. А теперь при кризисе, когда банк вот- вот прикроют, не будет же он свои кровные деньги вкладчикам раздавать. Поэтому надо собирать монатки. Ты бы кого выбрала?
— А Жорик — какой он внешне? — нерешительно спросила Даша.
— Как паровоз, плотненький такой, очень любит рубашки с короткими рукавами. Руки у него красивые. Их даже где‑то лепили. Представляешь — отдельно руки. Он со скульпторами знался. И главное украшение — не только рук, но и всей личности — часы. Он просто помешан на дорогих часах.
— А лицо?
Варя задумалась на мгновение.
— Умное. Впрочем, все мои мужики на одно лицо. Даже у Антона лицо умное, но нервное. Иногда доорется до тика. Он очень этого тика стесняется. Его в детстве коза боднула. И теперь вот здесь, у губы, шрам. Обычно шрама не видно, но когда он бесится, шрам краснеет. У него большой палец с таким характерным утолщением, и ноготь положен не вдоль, а попрек. Я его руки ненавижу!
— При чем здесь руки, — в сердцах воскликнула Даша. — У моего бывшего руки как руки, а лицо, как у дурака.
Она ожидала, что Варя скажет — вот и правильно, что бывшего, такого давно пора бросить, но та промолчала. И молчала так долго, что Даша подумала было — спит, но Варя вдруг открыла глаза и спросила бодрым, деловым тоном.
— Вот ты говоришь, что мы сестры. И не ищешь никаких доказательств. Почему?
— А где же я могу их найти?
— Во–первых, надо узнать, что это за место… Ну то, откуда твоя матушка посылала телеграмму. Ты, помнится, говорила, что у твоего Клима Фридмана все старые письма в сохранности.
— Здесь очень много "но". Совершенно неизвестно, сохранилась ли эта телеграмма. Потом, отец мог забрать все письма с собой.
— В бега не берут старые письма.
— Положим. Если отец не забрал их с собой, то они лежат в нашей старой квартире, а там живет чужой человек.
— Ну и хрен с ним, с чужим человеком. Пошла и взяла.
— Отец не велел мне высовываться из окопа.
— Один раз можно, — Варя засмеялась. — За один раз снайпер не поймает. Хочешь, я пойду. Я не боюсь.
— Ну что ты! Совсем чужой для тебя дом. Я тоже не боюсь. Чего мне бояться? Да и потом, я этого Петелькина… нет, Петлицу, племянника Лидии Кондратьевны, и не видела никогда. Ну а дальше что? Положим, я найду старую телеграмму.
— А дальше придумаем, что делать. Главное занести ногу, чтоб сделать первый шаг. А уж потом найдем место, где ее поставить.
Даша вдруг поняла, что сосед давно уже не кашляет, угомонился, и ветер за окном приутих, снежинки так и липли к стеклу. И вообще трудно было понять, Варя ли ей сказала про занесенную ногу или внутренний голос, вводя в сон, нашептывал в ухо свои размышления по поводу будущего.
Банкир и бизнесмен Шурик Петлица оказался долговязым молодым человеком со светлыми рассыпающимися волосами, близорукими глазами и с таким значительным носом, что невольно вспоминался Киплинговский любопытный слоненок той поры, когда он еще не побывал в пасти у крокодила. А в общем, приятный и улыбчивый юноша.
— Здрасте, — сказал он Даше, не приглашая ее войти.
