Письмо было от Вадима. Ни от тети Курицы из Штатов, ни от Иркутской родственницы, престарелой маминой тетки, которая писала раз в полгода с точностью часового механизма, а от Вадима, которому писать было нечего, потому что все забыто и быльем поросло, и вообще, зачем писать, если ты живешь в Москве и можешь пользоваться телефоном как все люди. Даша оторопело смотрела на конверт и не знала, радоваться ей или негодовать. Вадим — гаденыш, Вадим — любимый, оплаканный, забытый, вычеркнутый, похороненный… и вдруг на тебе, зачем‑то опять понадобилась. Подняв глаза от конверта, Даша поняла, что Петлица уже долго и настойчиво ей что‑то втолковывает.
— Простите, я прослушала.
— Я говорю, письма еще могут приходить, вы оставьте свой телефон, как только придет письмо, я вам сразу позвоню.
— Да, да… спасибо. Записывайте.
Она продиктовала телефон на автоматизме, ей и в голову не могло прийти, к каким это приведет последствиям. Вынырнувший из прежней счастливой жизни Вадим притупил ее бдительность, мысли текли явно не туда, вернее сказать, они вообще не текли, а застыли, как вода в пруду с первым заморозком.
— Вот и отлично, — сказал Петлица, пряча записанный на карточку телефон. — Теперь, если что, я сразу дам знать.
— Только этот телефон никому не давайте.
— Конечно, я понимаю.
Даша решила, что письмо будет читать дома. Что ж он такого важного мог написать, чтоб немедленно вскрывать конверт. Однако до троллейбусной остановки она не дошла, заглянула в сквер. Лавка была мокрой от подтаявшего снега, вокруг валялись окурки и грязная бумага, словом, место совсем неприглядное, но Даша, не замечая всего этого беспорядка, положила на скамейку целлофановый пакет, уселась на него и вскрыла письмо.
Вадим желал продолжения их отношений. Да, да, именно так, он не писал о любви, не взял себе в труд хотя бы сообщить, что соскучился. Он просто хотел, чтобы все было, как раньше. Даша хотела было разорвать письмо, но потом передумала. Дома в тепле она еще раз обследует эти прыгающие строки. Может быть, и найдет в них что‑нибудь человеческое. Хотя вряд ли.
Полгода они целовались где ни попадя. Нет, ни полгода, а три месяца. А потом, как говорится, стали жить. Правда, этих "жить" было четыре раза. И все это была мука мучительная. При первой же близости Даша поняла, что он ее не любит. То есть не любит так, как должно, как мечталось. И дело не в том, что он ее замуж не позвал, она, скорей всего, и сама бы за него не пошла, а просто он был создан для таких вот случайных связей. От страсти он не горел, не плавился, не торопил ее по телефону, мол, сегодня непременно увидимся, а то помру. А потом вдруг как‑то разом остыл и исчез из поля зрения. Вначале Даша, ничего не понимая, обрывала его телефон, даже на работу звонила, унизилась и до того, что поджидала в парадной. Он что‑то вякал, мол, работы много. Так и расстались. А теперь, мерзавец, посмел написать подобное письмо.
На остановке трамвая на подходе к дому Даша достала из сумки ненавистный конверт и разорвала его пополам, потом еще раз пополам. Обрывки бумаги усеяли грязный ноздреватый сугроб. Все эти глупости остались в прежней жизни, и не хочет она теперь засорять ими новую.
В этот же тусклый, ничего не предвещающий вечер, произошла неожиданность, мало сказать, неожиданность, а из ряда вон, счастье непредвиденное, но с оттенком грусти, когда Даша полной мерой ощутила свое сиротство — позвонил отец.
Ее позвали к телефону в тот момент, когда она тщательно, как учила Варя, наносила на лицо вечерний крем. Тыча в рукава халата жирные руки, Даша шепотом ругала Петлицу, дала дураку телефон, он теперь будет названивать по делу и без дела. И вдруг: "Доченька, родная, это я!" Слезы полились сразу и были тяжелыми, как глицерин, который вешают актрисам на ресницы в драматических ситуациях, ручейки по маслянистым щекам, потом в пол кап–кап…
— Хорошо, у меня все хорошо, — твердила Даша сквозь всхлипывания. — Когда ты приедешь?
— Не трави душу, — сурово отвечал Фридман, — спасибо, что я жив.
— Ой–ой–ой! — голосила Даша.
— Ну успокойся. У меня все благополучно, — отец явно боялся сорваться на истерический тон. — Ответь только, у тебя деньги есть?
— Куда тебе послать?
— Глупая девочка. Мне ничего не надо посылать. Я за тебя волнуюсь. У меня все нормально. А позвонил я потому, что соскучился. Прямо невмоготу стало. Но больше я звонить тебе не буду. Мне сложно добираться до телефона. И вообще это опасно. Никому не давай свой телефон! Поняла? Может статься, что они сейчас нас подслушивают.
— Кто — они?
— Дашка, не задавай глупых вопросов. Ты телевизор смотришь? Кто у нас в стране самый сильный?
" Понятно, — подумала Даша, — значит уголовники", — но вслух ничего не сказала.
— По телефону они могут найти адрес, — продолжал надрываться Фридман. — А ты в подполье. И еще… можешь мне написать в Калугу до востребования. Главпочтамт. Но больше одного письма в месяц не пиши. Чаще я все равно туда не попаду. И никакого обратного адреса. Это опасно.
И так далее, и в том же духе — поток слов и все увещевания и вопли:
