В такси Марина не закрывала рта. Дома все благополучно, бабушка пьет пустырник и зверобой, жалуется на поджелудочную и без конца ходит в гости к соседям — ну, ты знаешь. Вчера на газу кастрюлю сожгла, и меня же во всем обвинила. Я, видите‑ли, не тот горох купила. Папе лучше, ты сама видишь, он уже ходит на работу. И вообще, у него в институте просвет. Появился долгожданный заказчик. На папу теперь весь отдел молится. Да… пока тебя не было, кактус зацвел. Оранжевый такой цветок, очень красивый. Журнал надоел до чертиков. Очень сырой материал. Впечатление, что люди вообще разучились разговаривать по–русски. Авторы считают, что если дикторы на телевидении перестали склонять числительные и лепят что ни попадя, то в статьях тоже все можно. Алина наша, главный редактор, ты знаешь, всегда была со странностями, а сейчас и вовсе с катушек съехала, всем урезает зарплату, потому что тираж падает.
Марина сыпала все новости в одну кучу, потому что врач ей определенно сказала — с больной надо разговаривать, и совершенно непредсказуемо, какая информация послужит побудительным сигналом к возвращению памяти. Должен быть толчок, взрыв. Этим толчком может быть знакомая чашка или картинка на стене, или привычное слово в устах матери, словом — все что угодно, поэтому Виктор Игоревич не вмешивался в рассказ жены, и только когда совершенно неожиданно в ее монологе появилась война в Сербии, он воскликнул протестующе:
— Ну зачем девочке знать про бомбежки в Косово?
— А почему ей не знать, если это — главное событие в мире, — немедленно отозвалась Марина. — Ты знаешь про эту акцию, — она опять обращалась дочери, — которую затеяли Соединенные Штаты?
— И вовсе не Соединенные Штаты, ты это отлично знаешь, — в голосе Виктора Игоревича явно прозвучали истерические нотки.
Так вот что Варя называла словом "ругаться". Родители постоянно ругаются из‑за всякой ерунды, говорила она.
Спору не дано было развернуться полным полотном, потому что такси подрулило к подъезду. Приехали… У дочери был такой отрешенный вид, словно она входила в совершенно незнакомый дом, и у Марины появилось неосознанное желание сказать: "Хочешь, а покажу тебе квартиру?" Не сказала, конечно. Таким вопросом можно травмировать ребенка.
Даша отыскала взглядом вешалку, повесила пальто, разулась. Какие из этих тапок ее? Марина тут же достала из шкафа новые тапки, но не успела предложить их дочери. В коридор ворвалась Наталья Мироновна. Бабушку предупреждали — никаких громких возгласов, никаких связанных с травмой вопросов и тем более слез. Невозмутимость — вот наше оружие. Конечно, Наталья Мироновна все сделала наоборот.
— Боже мой! Затылок выстрижен, лоб с наклейкой! Негодяи! Мы тут чуть с ума не сошли. Бедная девочка! Больно было? Мне бы встретиться с ними. Я бы всё им сказала! — она обхватила внучку, уткнулась ей в плечо и зарыдала.
— Ну что вы, что вы? — беспомощно прошептала Даша. Обращение на "вы" не было замечено, она обращалась как бы ко всем — к семье.
— Сразу лечь, — строго сказала Марина.
Четырехкомнатная квартира — это только звучит важно. Всего лишь одна комната, которая служила гостиной, имела разумный размер, а три прочие были до смешного малы — клетушки. Предметом гордости хозяев была их раздельность. В торце коридора размещался кабинет, он же служил спальней супругам, крохотную комнатенку у кухни занимала Наталья Мироновна. Варина комната была смежной с гостиной, в этом было свое удобство, через открытую дверь можно было, лежа в кровати, смотреть телевизор.
Квартира Соткиных не вязалась в Дашином представлении с жизнью ее двойницы. Варе должны были сопутствовать такие понятия, как евроремонт, бассейн, зимний сад, итальянская мебель и персидские ковры, а эта квартира просто доживала свою небогатую и трудную жизнь. Наверное, тридцать лет назад она считалась роскошной. Со временем эта советская роскошь обветшала, выцвела, пожелтела, но, удивительно, при этом сохранила жизненный тонус и достоинство.
Что было главной мебелью московской интеллигенции в доперестроечный период? Книжные полки, конечно. Их выстраивали по вертикали, имитируя книжный шкаф, развешивали по стенам в геометрическом беспорядке, создавая продолговатые ниши–оконца, в которые помещали дорогие сердцу акварели и безделушки, в подражание Эрзе — из древесных коряг. Потом эти ниши заполняли новые порции книг, и вот уже живешь в библиотеке, книги расползаются по всему дому, не обойдя присутствием даже кухню и туалет. Робкая красота за диваном в углу — на деревянной подставке дагестанский жестяной кувшин с осенним сухим букетом, на узком подоконнике домашние растения в плохих горшках, среди них пыльный обещанный кактус. Буйные ветры нового времени обошли эту квартиру стороной.
