Вечерами семья собиралась в гостиной. Каждый приходил с какой‑то работой, которую, может, и не собирался делать, но имел под рукой. У Марины обычно это были тексты для редактирования, у Виктора Игоревича — газета, у Натальи Мироновны — грибная корзинка, в которой лежали предназначенные для штопки носки. Корзинка всегда была полной. И не потому, что в этой семье быстрее, чем в прочих, притирали пятки. Закон прост — если из какой‑то емкости ничего не забирать, то она полной и останется. Наталья Мироновна находила иголку с всунутой туда накануне ниткой, втыкала ее в натянутый на сгоревшую лампочку носок, говорила рассеянно: "Ни черта не вижу" и устремляла взор в телевизор. Его вроде бы и не смотрели, но и не выключали. Хочешь — смотри: кто, куда и зачем движется по улицам мира, а можешь вообще не обращать на них внимания.
Звук, чтоб не потревожить больную, приглушали. Но это была только дань подспудной деликатности, правда жизни брала своё. Диктора можно заставить говорить шепотом, а собственные страсти Соткины не могли унять. Они начинали спорить на приглушенных тонах, а потом кто‑то срывался и возвышал голос, чаще это была Наталья Мироновна. Марина не заставляла себя ждать, а там уже и папенька ввязывался. В основном обсуждали политические темы — война, Ельцин, безобразник генеральный прокурор, — но случались споры и на житейские темы. Один из вечерних разговоров показался Даше очень интересным, прямо скажем — открыл глаза.
Семья разругалась из‑за молодежной передачи "Акуна матата" — чтоб ей! Это когда подросток сидит в кресле и ниспровергает всё и вся, аудитория восторженно улюлюкает, а высокая комиссия взрослых и вполне уважаемых людей ненавязчиво и деликатно делает оценки.
— Да они же просто заигрывают с молодежью, — горячилась Марина. — В мое время быть проституткой — это же стыд, позор! А у этих морды наглые и все вокруг, кроме них, естественно, виноваты. А этому недоумку, современному Ромео, надо прилюдно штаны снять и по заднице всыпать. А комиссия слюни пускает.
— В тебе говорит советский педагог, — снисходительно басил Виктор Игоревич.
— И вовсе не советский, а просто педагог. Я вообще не понимаю теперешнего отношения к сексу.
— А я понимаю. У Советов не было секса. Отсюда ханжество, тупость и ранние аборты. И молодежь надо соответственно воспитывать. Человек — свободное существо, и имеет право жить так, как считает нужным.
— Демагог ты! Когда человечество перестанет соблюдать десять заповедей, оно вымрет. И еще я хочу сказать — свободный секс убивает любовь. Любовь — тайна великая, а не просто соитие!
"Во дают, — думала Даша. — Шестьдесят лет, а страсти как у двадцатилетних".
— Секс должен быть столь же естественен, как нужду справить! — уже в полный голос прокричал Виктор Игоревич, а Наталья Мироновна, умела старушка смотреть в корень, спокойненько так спросила:
— Что ж ты тогда дочку гнобил? — она мельком, с видом заговорщицы глянула на Дашу. — Ведь, почитай, из дома выгнал.
И сразу стало тихо. То есть они еще что‑то шелестели там за стенкой, подводили итоги, но уже ни слова нельзя было разобрать. Это, значит, их Варвара свободной любовью допекла. И теперь Даша в Варином обличье как бы блудная дочь. И ей все простили. Они хорошие люди, добрые люди, они пригрели ее, но имеет ли право Даша пользоваться их гостеприимством? Ответ один — нет.
Она выберется отсюда. Дайте только срок. Оклемается немножко и напишет письмо отцу. А дальше — ту–ту, только ее и видели. Но на квартире у Соткиных написать письмо еще труднее, чем в больнице. Ей необходим не только конверт. Надо как‑то выйти из дому. А как это сделать, если за ней следят неотступно? Забота в этом случае хуже подозрения. Но ведь можно и с другой точки посмотреть. Даше они рады. И вообще, все довольны. И главное, она здесь в безопасности, в кармане у Бога. Чье это выражение — про карман? Бабушкино? Неужели и правда память играет с ней в прятки?
Ночью Даша проснулась от горечи во рту. Приснилось что‑то ужасное. Она распрямила сведенные судорогой ноги. Нет смысла вспоминать кошмар, главное понять, чем он вызван. Какая‑то мысль неотвязно толклась, будоража сознание. Отец! Все эти недели она думала только о своей безопасности. А главная‑то беда с ним. Как она могла забыть о тайном соглядатае, который каждый месяц шлет отцу отчеты о ее, Дашиной жизни? Не письмо надо посылать отцу, а телеграмму. И немедленно! Завтра же! А там будь что будет. А может, отец уже сидит в ее комнате в Приговом переулке? Если, конечно, бандиты не добрались и до него.
