Ах, эти Соткины! Наталья Мироновна даже к соседям забыла в гости ходить. Стоглазый Аргус, что сторожил несчастную Ио, меркнет перед неотлучной заботой семейства. Но Даше было за что и себя корить. Она сидит, как пришпиленная, в своей комнате, а здесь требуется совсем другая тактика. Ей давно надо было присмотреться к обстановке. Наверняка днем, когда мать и отец на работе, Наталья Мироновна отлучается в магазин. Может же такое случиться, что Марина хлеб забыла купить? Они стерегут Дашино здоровье, а она должна стеречь минуты и дождаться той, когда останется наконец одна в доме.
Дашу забрали домой в мае. А месяц назад, в конце марта, начали бомбить Сербию. Весь апрель Марина прожила как в угаре. Виктор сразу встал на сторону западной демократии, а Марина первую неделю присматривалась — что там происходит в телевизоре, а потом ее прорвало. Столько за жизнь было просмотрено фильмов про войну, что казалось, все свои пятьдесят лет она только и делала, что воевала. И сейчас она сама находится в Косове.
Марина ненавидела американцев. Это было стыдно, не по–человечески, не по–христиански. На первом месте в иерархии чувств должна стоять жалость как к сербам, так и к албанцам, и те и другие терпели ни за что, и она жалела их до слез. Но главным чувством была все‑таки не жалость, а ненависть.
Виктор говорил: "Опомнись, девятнадцать самых прогрессивных стран мира борются с государственным терроризмом. Милошевич — гад, фашист! Если бы Гитлера вовремя разбомбили, то не было бы ужаса второй мировой войны!" А она отвечала: " Ах, все это слова! Не надо демагогии: Сталин–Гитлер! Как бомбежку не называй, она все равно бомбежка. Я бы еще могла понять, если бы твои прогрессивные страны с Америкой во главе решили поменять в Сербии власть. В кино они вон какие смелые! Пожертвуй жизнями американцев — бравых, сильных, непобедимых, как в боевиках, и убей Милешовича. Так нет же. Они стали бомбить мосты и электростанции. И, как водится, людей. А это международный терроризм. Главное для них — прокричать правильные лозунги, а там круши все подряд. А чем же тогда они лучше нас? "
Марина давно невзлюбила Штаты и стеснялась этого. Нелюбовь пришла с перестройкой. Сколько лет мы жили в уверенности: у нас плохо, зато у них хорошо. Мы пристально всматривались в Америку, вчитывались в ее классиков, уверенные, что американцы идут не на один шаг впереди человечества, а на сто, на тысячу, на многие километры. Инка ездила туда, рассказывала — это другая цивилизация, прежде чем начать у них просто жить, эту жизнь надо освоить. И дело не в том, что у них чище, красивее, что там идеальные дороги. Да плевали мы на быт! Нас окопами не напугаешь. Главное, что мы, люди рабской идеологии, корячились в тоталитаризме, а американцы вкушали от древа свободы и демократии. И вдруг эти самые демократичные сошли с ума!
Травма дочери, а потом появление ее в доме отодвинуло "страсти по сербам" на второй план, но прошла неделя, и былая горечь и ненависть ожили в Марине с новой силой. Летящие в Сербию бомбы виделись символом Штатов — самоуверенной, спесивой нации, которая возжелала диктовать свои условия миру. И ведь трусы еще! На Россию небось не нападают, прощают ей Чечню, и в Англии ирландский вопрос пропускают мимо ушей, и турецких курдов не слышат, а в Сербии, "подбрюшье Европы" (кажется, Черчиль так говорил), сразу кинулись защищать бомбами права человека.
И что это за нация такая, которая с неистовством подростков лезет в брюки своему президенту, чтобы подсмотреть соитие? Виктор, ради Бога молчи, я без тебя понимаю, что дело не в интрижке, а в том, что президент нарушил присягу. Да пошли они все со своей присягой, если могут неделями с угрюмостью идиотов — и уважаемые все люди! — трясти, как флагом, невыстиранным вовремя платьем с остатками мужской плоти. Как все это… неаппетитно!
Поиграли в игру с мужской неверностью — наскучило. И тогда они решили устроить виртуальную войну. С той же детской непосредственностью Америка вскинула руки в согласии — бомбить. А эти беженцы… В скопище людей на границе Македонии было что‑то библейское, переселение народов — исход. Дождь, холод, есть нечего, дети плачут… Марина смотрела на красивое, нервное, вдохновенное лицо Робина, какой‑то он у них крупный начальник, и шептала экрану:
— Ненавижу! У… гаденыш!
Естественно, Виктор возражал. Все совсем не так. Ни у кого и в мыслях не было делать Сербию полигоном для испытания вооружения. Европа сама попросила Штаты о помощи. Потому что Европу захлестнули жертвы режима Милошевича. Виктор Игоревич подбадривал себя кадрами с расстрелянными албанцами — их щедро показывали по НТВ — рассказами "Свободы" об изнасилованных сербами женщин, лозунгами о высшей справедливости и твердой уверенностью, что не может весь прогрессивный мир сойти с ума.
Еще как может, говорила Марина. Сошли же мы с ума в семнадцатом. И психическое заболевание длилось семьдесят с гаком лет.
