Марина Петровна смотрела по телевизору прямую трансляцию Думы. Обсуждали бюджет. Господи, да слышат ли они друг друга? В переводе с латыни "депутат" — это "уполномоченный". Мы, народ, их уполномочили. Понятно, что они только люди. Но из стада можно было бы выбрать более породистых. И с ума сойти… этот бывший клоун, который совсем недавно веселил студентов на площадях тем, что он говорит на всех языках мира: шидер, миндер, апатиндер — кто проверит, что это не язык древних племен с озера Чад или затерянных в джунглях народов Амазонки — так вот этот шут гороховый сейчас в Думе более всех понятен и по делу. Зюганов — что? Спроси у него невинную вещь, например, какой он предпочитает кофе — растворимый или арабику в зернах? Он тут же нахмурится, выражение личика примет устрашающее и начнет: "Сейчас, когда собственность страны разворована, когда наши дети умирают от туберкулеза, когда население России сократилось на сколько‑то там процентов, когда учитель Ульяновска, который перенес афганскую войну, а в наше жесточайшее время умер от голодовки… "Все верно, но кофе‑то вы утром то пили?" - "При преступном режиме Ельцина, Черномырдина, Гайдара и Кириеенко… кофе пьют одни негодяи". Вот и весь ответ.
Чему выучились наши уполномоченные за десять лет, так это надлежащим образом одеваться. Носить, правда, не всегда. Скажем, спикер. Пиджак почти черный, рубашка, конечно, белая, галстук тоже приличный, но все какое‑то мятое и сидит плохо. При этом видно, что жена, а может домработница, все ему с утра отутюжила с любовью, но он из тех, кто быстро умеет привести одежду в негодный вид.
Жириновский глаголет, что нельзя ущемлять детей и армию. Всех остальных можно. Юристов сын отличается от всех не только речами, но и костюмом. Пиджачок на нем ярко–синий, рубашечка в тон — голубая, и галстук яркий, как павлиний хвост, с голубыми глазами на синем фоне. Зал слушает Жириновского как очередную трескотню, а ведь, смешно сказать, он иногда дело говорит. "Надо повернуть социалку… Мы даем деньги инвалиду, а он кормит семью. А надо, чтобы молодые работали". Что он так горячится? У нас именно молодые и работают. А старье после сорока на свалке истории. "Пенсию следует давать первым в тех губерниях, кто лучше собирает налоги. У нас дурная демократия… А в тюрьмах сидит половина невинных…"
— Вить, — позвала Марина мужа. — Иди сюда. Посмотрим заседание Думы.
— Я их всех ненавижу, — раздалось из кабинета.
— Других писателей у нас нет… — вздохнула Марина и пошла на кухню, приготовить себе кофе. Это Зюганов не может себе позволить кофейку попить, а она не большевичка, она позволяет.
Шохин… неправдоподобный человек с разными глазами и унылым носом. Мало того, что некрасивый до безобразия, так еще зануда, но при этом обаятельный, и как‑то думаешь, что помани он пальцем, за ним любая пойдет. Потому что умен и не злобен. Что‑то он там говорит? Грассирует, как всегда, ни на кого не обижается, никому не грозит. А… вот он о чем… "Не сеять политическую склоку… потому что решение по бюджету, это решение политическое и не более того". Понятно, денег нет, и неоткуда им взяться.
После 17 августа пресса в один голос толковала, что это настоящая беда и что кризис отбросил страну на пять лет назад. Видели и толпы людей у банков, слышали и стенания особ известных и уважаемых: мол, сколько они потеряли. Но как всегда — виртуальная реальность и подлинная выглядели совершенно различно. В семье Соткиных, и в среде им дружественной, по поводу кризиса не горевали. В магазине быстро образовались очереди. По первости хватали вещи первой необходимости: крупу, макароны, чай, подсолнечное масло, консервы и соль. За последние годы люди отвыкли от очередей и, кажется, должны были злобствовать, стоя в этих длинных человечьих "хвостах". Ничего подобного! Как сказал Явлинский в одном из своих ранних выступлений, после того, как в отставку подал — "навык не утрачен". В очередях царило полное благодушие. Во–первых, привычно, очереди всегда духовно воспитывают, во- вторых, все стоящие были твердо убеждены, что это у НИХ кризис, а у НАС, поскольку мы и так бедны, никакого кризиса нет. Иные, причем вполне разумные люди, только уж совсем обездоленные, скажем, из среды библиотекарей и искусствоведов, говорили — и хорошо, что кризис, потому что дальше так жить нельзя. Потому что — обворовали, унизили, оплевали…
