– Спасибо, Маша! Я водички выпью. Какая вы милая, чуткая. Вот бы моему Лёне жену, похожую на вас. Так нет же, приворожила его, что ли, эта ведьма с камвольного комбината!
– Ну почему – ведьма? И причем здесь какой-то комбинат? – Марина видела, что Нина Сергеевна жаждет излить своё горе в словах, и чувствует себя совсем не плохо.
– А она – чёрная такая была, как цыганка, волосы кудрявые, целая шапка на голове, и глаза – тёмные, тяжёлые такие глаза. Сразу я почувствовала – ничего хорошего не выйдет из этой интрижки. Замужняя женщина охмурила парня значительно младше себя, бросила мужа и заявилась к нам жить. И вела себя высокомерно, как принцесса заморская. Так нагло заявила, что у них с нашим Лёней – необыкновенная любовь. И что, нам теперь ей в ножки падать за эту любовь? Не понимала она его, не ценила его талант. Конечно, она же не цирковая была, а из публики.
– Кстати, кем же она была на комбинате? – Спросила Марина, и Маша бросила на неё быстрый настороженный взгляд, но Марина следила за собой и вопрос этот задала как бы мимоходом, из пустого любопытства.
– Художница от слова «худо», – презрительно выдавила Нина Сергеевна. – Платки рисовала на камвольном комбинате.
Нина Сергеевна отложила альбом, стало очевидно, что ни одной фотографии «этой Беллы» у неё нет, и не может быть принципиально. Вытирая слёзы платочком, она продолжила, глядя на фото Инны Верента.
– Вот всё, что у меня теперь осталось – одни фотографии. Если бы я знала – в ноги бы кинулась Лёнечке, уговорила бы, умолила. Но я не знала. Я с ней тогда поговорила вежливо, но твёрдо: оставьте сына в покое, идите к своему мужу. Она заплакала и пошла, а Лёня встал и ушёл за ней. Из дома родительского ушел – и не оглянулся! Разве не ведьма? Лёня перешёл в другой цирк, колесил по стране, эта Белла – с ним, она развелась, женила его на себе, стала Веретенниковой. Через год у них девочка родилась, прямо на гастролях. Мне рассказывали, Лёня назвал дочку Ниной в мою честь. Знать, совесть его мучила. Но я не отступила, надеялась, он бросит эту дурь, устанет мотаться и вернётся домой. Вышло иначе. Он погиб, разбился прямо на публике. Это она виновата, Белла, номер ему придумала новый, очень рискованный. Что она могла в этом понимать! Да ещё и не давала отдохнуть как следует с этими пеленками, горшками. Не берегла, не ценила. Я не простила её, не стала мириться, словечка не сказала у могилы Лёни. Но Бог её тоже покарал. После смерти Лёни она поскорей замуж выскочила за какого-то старика с денежками. Этому тоже девочку родила. Но, видно, пила она много. Поехала на машине – и разбилась.
Некоторые цирковые, с кем успел поработать Лёня, были на её похоронах. Потом Таня Цыбина приехала к нам домой и сказала, что дочка Лёни очень похожа на меня, а отчиму она вовсе не нужна. Меня вдруг как ножом по сердцу резануло, я мигом всё оформила – и забрала свою внучку-сиротку. Бедная Нина в свои 5 лет не говорила совсем, была заторможенная, вялая. Она онемела с горя, когда увидела, как отец разбился. Я в неё все силы вложила, всю любовь. Сразу ушла на пенсию. Возила по лучшим врачам, занималась непрерывно. Развивающие игры, положительные впечатления – через год она заговорила, ожила, заулыбалась. В школу поступила в обычную, не для отсталых детей. Рисовать мы с ней начали сразу, я заметила, что ей очень нравится это занятие. Покупала хорошие краски, кисочки, бумагу. Потом записала в художественную школу, там она делала заметные успехи. А после школы она поступила учиться, и не в какой-нибудь «Пед» на «худ-граф», а в Российскую академию живописи!
– Это та Академия, что на Чистых прудах? – уточнил Олег.
– Да, конечно, её все знают, ректор – Илья Глазунов. Нина ещё студенткой начала участвовать в выставках, о ней заговорили. «Молодое дарование», «свежий взгляд», «рука мастера» – такие эпитеты были. Давайте, еще раз помянем мою дорогую внученьку!
Все послушно выпили, не чокаясь, Нина Сергеевна только символически поднесла рюмку к губам.
– Нина очень много работала, просто – до упаду. А последняя выставка уже была её индивидуальная. У меня есть «Книга отзывов», Ниночка подарила. Как я горжусь ею! Картины Инны Верента хорошо продавались в салонах. Квартирку она себе купила, сравнительно недорого, панельный дом, окна на север.
– Да, окна на север – лучшее освещение для живописи, – поддержал Олег нейтральную тему.
– Да, вижу, вы понимаете. Ах, да вы же как-то связаны с искусством, Ниночка говорила мне. Фамилия Ярославский, вроде бы знаменитая?
– Нет-нет, хотя я – из художественной семьи, мой отец был скульптор, мама – театральный художник, но никаких способностей не унаследовал. Моя стезя – математика, точнее – программирование. Искусством могу только восхищаться, как зритель. Особенно – такими произведениями, как у Инны Верента.
«Олег заговорил таким же высокопарным слогом, как его собесендница. Но Нине Сергеевне сейчас, это, видимо, и надо».