На следующий день Айсен проснулась рано, несмотря на то, что поздно легла. Она чувствовала, что сегодня должна разобраться с делами, которые откладывала. Вчерашний разговор с Файфелем о квартале бездельников не давал ей покоя, и она решила, что пора отправиться туда и увидеть всё своими глазами. Это было рискованно, но и важно. Она понимала, что для повстанцев нужно собрать информацию, и это могло бы стать ключом к важным событиям. "Ключ от архива, висящий на шее, ты не единственный", думала Айсен. Она собралась быстро. Привычно проверила оружие и документы, убедившись, что всё в порядке, а потом подошла к своему зеркалу. Снова отражается там, благодаря кольцу. Вчера она приняла образ специального агента Айрен, и этот стиль ей нравился, так что она решила не менять ничего, кроме того, что сделала волосы чуть более небрежными, чтобы не привлекать слишком много внимания. Сила в простоте. Петушиный ящер был немногословен, видимо напился в тот день. Но шел уверенно. Тут все застило пеленой. Айсен схватилась за голову.
— Черт возьми… Это уже было. Было — Айсен сидела в седле. — Я жила этот день, потом был демон..
— Что — переспросил петушиный ящер
— Ничего… Поставь маскировку.
Петушиный ящер тихо шел по улице, маскировка работала безупречно. Квартал Бездельников встретил ее хаосом и знакомыми картинами: развалины зданий, самодельные ларьки, толпы странно одетых змей, и воздух, пропитанный запахом дешевого алкоголя и чего-то еще, резкого и неуловимо знакомого. Айсен поняла — стиральный порошок. Вспомнила вчерашний сон. Все было темнее, словно в сером сне. Теперешний квартал бездельников был ярким, хотя бы пальмы были заклеены объявлениями. Айсен, следуя инструкции Гара, пробралась вглубь квартала.
Ведомая внутренним чутьем и точными указаниями Гара, Айсен углублялась в лабиринт квартала Бездельников. Шум и суета постепенно стихали, уступая место какой-то гнетущей тишине, нарушаемой лишь редкими криками и приглушенным бормотанием. Пробираясь мимо обшарпанных лачуг и покосившихся заборов, она вдруг заметила впереди раскидистое дерево, чья крона, вопреки общей разрухе, казалась удивительно зеленой и пышной. У подножия дерева, сгорбившись, сидел сатир. Странно увидеть здесь фею. Впрочем кого здесь только нет. Он был стар и потрепан, шерсть на ногах свалялась, а козлиные рога, казалось, проросли сквозь густую шевелюру. Впрочем, вместо привычного сатирического веселья в его глазах читалась странная печаль, от которой становилось не по себе. Сатир держал в руках свернутый лист и втягивал дым, словно поглощая его всем нутром. Айсен, стараясь не выдать своего присутствия, приблизилась к нему, но сатир, словно почувствовав ее, поднял голову и окинул ее проницательным взглядом.
— Здравствуй, — тихо произнес он, выпуская струйку дыма, — что привело тебя в мое укромное место, дитя?
— Я заблудилась, — честно ответила Айсен, но, тут же осеклась, поняв нелепость своего оправдания. — То есть, не совсем. Я хотела посмотреть на этот квартал.
Сатир усмехнулся, и эта усмешка больше походила на тихий кашель.
— Смотреть? — прохрипел он. — Что здесь можно увидеть, кроме грязи и отчаяния?
— Может, что-то, что скрыто от глаз, — предположила Айсен, присаживаясь на корточки напротив сатира. — Что-то, что вы, например, видите?
Сатир с интересом посмотрел на нее, словно пытаясь разглядеть ее насквозь.
— У тебя странные глаза, дитя, — сказал он наконец. — Красные, как рубины. В них нет глупости, как у большинства. Что ж, может, и тебе удастся увидеть. Ты куришь?
— Нет, — ответила Айсен, — никогда не пробовала.
— Ну, это легко исправить, — сатир, посмеиваясь, протянул ей еще один свежий лист, похожий на широкую полоску. — Хочешь научу?
Айсен кивнула. Сатир начал не спеша показывать ей как скрутить лист, вкладывая в это дело всю свою душу и ловкость рук. Сперва он выпрямил лист, потом заправил край. Уголок к уголку подвернул. Затем он начал катать его по коленке, словно скалкой, постепенно формируя плотную сигару. Его серые выпученные глаза сверкали.
— Видишь? — спросил он, протягивая ей свое произведение. — Не так уж и сложно. Главное — почувствовать лист, понять его изгиб, позволить ему стать чем-то новым. Так же и с жизнью, дитя, — все в ней — переплетение и перевоплощение.
Айсен внимательно следила за его движениями, повторяя их с той же осторожностью. Она несколько раз скомкала листья, но потом, как будто поняв, что имел в виду сатир, у нее получилось нечто похожее на сигару. Она посмотрела на старика. Тот одобрительно кивнул.
— Теперь зажги, — кивнул сатир на тлеющий уголек рядом. — И вдохни жизнь.
Айсен, немного волнуясь, поднесла сигару к огню. Тягучий, ароматный дым заполнил ее легкие, вызывая странное, немного дурманящее ощущение.
— Что это? — кашлянув, спросила Айсен.
— Трава забвения, — ответил сатир, — она не дает помнить лишнего.
— А что помнишь ты? — спросила Айсен.
— Много чего, — ответил сатир. — Но не всегда это благо. Вот, например, я помню все свои ошибки, все упущенные возможности. Это угнетает, дитя. Поэтому лучше немного забыться.
