Себряков холостяковал. Дарья Степановна на несколько дней уехала за город, в Сестрорецк, где у Викентия была дача. Прислугу он за поздним временем уже отпустил и чай приготовил собственноручно. Чаёвничали по русской традиции на кухне, уютно освещенной жёлтым электрическим светом настольной лампы под абажуром. От мыслей о предстоящем разговоре мне было не по себе, хотелось как можно быстрее с ним покончить, и потому, обменявшись дежурными фразами, я сразу перешёл к делу.
Речь шла о поездке Викентия в Лондон.
Я сказал, что знаю, с какой целью Себряков только что побывал в Англии. Знаю, с кем встречался и о чём беседовали. Знаю и самое главное — чем увенчалась беседа…
Викентий, мягко говоря, остолбенел. Я машинально, даже не чувствуя изысканного вкуса, пил превосходный чай (готовить его старый друг умел неподражаемо).
— Ну, предположим, — сказал наконец Себряков. — Ты меня, брат, озадачил… Ты всего этого знать не можешь. Так какого чёрта?.. То есть откуда?..
И посмотрел настороженно, нервно. Я поднял руку.
— Викентий! — сказал проникновенно. — Откуда и что я знаю — это не важно. Важно другое.
— Что именно?
Я отставил чашку и наклонился к нему.
— Где бумаги, Викентий? — спросил тихо.
— Какие бумаги? — также тихо и растерянно переспросил Себряков.
— Не притворяйся. Ты уже должен был понять, что я знаю всё… Те самые, которые ты привёз из Лондона.
Викентий недобро прищурился.
— Зачем они тебе?
— Любому другому сказал бы, что хочу их опубликовать и тем прославиться, — произнёс я с вымученной усмешкой. — Но тебе, конечно, скажу откровенно. — Помолчал. — Я знаю, как и для чего ты хочешь их использовать. Старой нашей дружбой, всем для тебя дорогим заклинаю — откажись от этой авантюры. Напрочь и навсегда. А бумаги отдай мне и забудь о них. Поверь, ты не пожалеешь. О, как ты не пожалеешь!
Клянусь, в эту минуту я готов был встать перед ним на колени. Однако Себряков лишь одарил меня тяжёлым взглядом.
— Что-то я не пойму твоих загадок, Евгений, — сказал отчуждённо. Никогда ещё он со мной так не разговаривал. — И разговор наш не пойму. Какие-то бумаги я тебе должен отдать, от чего-то там отказаться… Какое тебе дело до моих поездок, встреч и всего остального? А? — И следом, не дав мне ответить, ударил кулаком по столу: — Да ты что, Евгений? Ты эту белиберду несёшь от себя или велел кто? Тогда от чьего имени говоришь?
Что ж, в уме и проницательности профессору Себрякову не отказал бы и злейший враг. Мне пришлось перевести дружеский разговор в сугубо деловое русло.
— Ты не ошибся, Викентий. На этот разговор меня уполномочила некая организация.
— Какая?
Спросил как выстрелил.
— Не будем упоминать всуе… Скажу только, что сила и возможности этой организации чрезвычайно велики.
— Вот как?
— Именно так. И эта организация… как бы помягче… не заинтересована в публикации твоих бумаг.
— Я уже догадался, — бросил Себряков презрительно.
— Вот и хорошо. Там прекрасно понимают, в чём цель предполагаемой публикации. Не секрет и то, чьё поручение ты выполнял в Лондоне. Другими словами, кто за тобой стоит.
— Да? И кто же?
Я поморщился.
— Хватит валять дурака, Викентий, — сказал укоризненно. — В сущности, у тебя выбор невелик. Либо ты отдаёшь бумаги добровольно и отказываешься от участия в намеченной авантюре. Без тебя она, безусловно, рухнет. В этом случае ты будешь крупно вознаграждён. Я знаю, ты человек состоятельный. Преподаёшь, издаёшься… А станешь богат.
— Либо? — с кривой улыбкой уточнил Себряков.
— Про «либо» я и говорить не хочу, — отрезал я. — Последствия для тебя будут самые что ни на есть плачевные. И если ты надеешься на своих доверителей, то зря. Они тебя не спасут.
Себряков посмотрел на часы.
— Ну, надо же, — сказал задумчиво. — Всего двадцать минут беседуем, а уже и до угроз дошли. — Неожиданно перегнулся через стол и схватил меня за грудки. — Да как ты можешь мне угрожать? Как у тебя язык повернулся — после тридцатилетней дружбы?
Я без труда оторвал от себя слабые руки, никогда не знавшие ничего тяжелее пера и бумаги.
— Успокойся! — прикрикнул я. — Неужели не понимаешь, что я и пришёл к тебе ради нашей дружбы? Иначе вместо меня тут сидел бы кто-нибудь другой, для которого профессор Себряков — никто и звать его никак. И разговаривал бы по-другому.
Лицо Викентия исказилось. Он упал на стул, судорожно прижимая ладонь к левой стороне груди.
— Что с тобой? — с тревогой спросил я, вскакивая.
— Вон там, лежат на столе… две таблетки, быстро… — с трудом пробормотал он.
Я торопливо передал ему лекарство и стакан с водой. Проглотив таблетки, Викентий сомкнул веки. В свете настольной лампы лицо его казалось восковым и неподвижным, лишь слегка шевелились побелевшие губы. Я взял газету и начал махать на него, разгоняя тёплый вечерний воздух. Сердечная болезнь Викентия для меня секретом не была, однако я не предполагал, что она вмешается в наш разговор. Книжный червь, живущий на лекарствах, а туда же — ищет на свою голову приключений…
Впрочем, через несколько минут Викентий ожил — задвигался на стуле, открыл глаза.
