— Не твоё дело, — выдохнул Говоров люто. — Для начала с вами рассчитаюсь, сволочи. А там будет видно. Пришли, мол, с угрозой расправы за то, что я… Ну, придумаю, за что… В общем, жизнь свою защищал… Лучших адвокатов найму… Бумажки мне быстро, ну! Считаю до трёх! Раз…
— Да зачем они вам нужны? — удивился Ульянов. — Мои филёры другие напишут… А, впрочем, отдайте бумаги, Дмитрий Петрович. Нам всё равно, а ему приятно.
Я заметил, что, разговаривая с Говоровым, сотоварищ потихоньку, по миллиметру, придвигался к нему. И когда я швырнул начальнику бумаги на стол (а тот за ними потянулся), Ульянов, вскочив, стремительным движением схватил и сильно выкрутил Говорову кисть. Револьвер со стуком упал на стол. Толкнув начальника в кресло, Ульянов взял оружие и сунул в карман. Как ни в чём не бывало уселся на стул. При этом доблестный подполковник даже не запыхался.
— С этим ясно, — подытожил невозмутимо. — Другие аргументы есть?
Говоров опустил голову и заплакал, содрогаясь тучным телом. Я невольно вспомнил рыдающих Нину Терентьевну, Ваню с Антошкой. Слёзы предателя против слёз вдовы и сирот… Как же мне мерзко сделалось…
— Ну, хватит, — сказал я грубо, поднимаясь. — Будем считать сцену законченной.
— Что вы намерены предпринять? — спросил Говоров еле слышно, вытирая толстые щёки обшлагом мундира.
— Передадим все материалы с пояснением в министерство, а копии — в департамент и прокуратуру, — отрезал я. — Дальше вами займутся они. А вы пока можете написать заявление об отставке и чистосердечное признание. Это хоть как-то облегчит вашу участь.
— Нет, нет!.. Вы не посмеете!..
— Для вас всё кончено, Говоров, — объяснил Ульянов спокойно. — Даже если вы сейчас кинетесь звонить своим друзьям-эсерам и нас с Дмитрием Петровичем на выходе из отделения встретит хромой с бомбой, ничего не изменится. Обличающие документы через четверть часа уйдут в инстанции. Я уж молчу, что против вас будут свидетельствовать мои филёры.
— И запомните… — добавил я, и что-то в моём голосе скрежетнуло такое, что Говоров вжался в кресло. — Если вы ещё хоть раз посмеете явиться на службу, я вышвырну вас из кабинета собственными руками к хренам собачьим.
Меня трясло. Как много лет я уважал этого человека, насколько был благодарен за уроки сыска и хорошее отношение… Он организовал моё убийство. Стало быть, в расчёте.
— Подожди, Морохин! — захрипел начальник, растирая левую сторону груди. — Ты не можешь со мной вот так… наотмашь, бесчеловечно… Сколько добра я тебе сделал! Не будь палачом!
Я остановился у двери. Истошные слова Говорова, растрёпанные седые волосы и мокрое от слёз лицо способны были разжалобить кого угодно. А меня нет. Отныне и навсегда моя душа для этого человека была закрыта.
— В чистосердечном признании укажите, каким образом сошлись с эсерами, — сказал с отвращением. — А вообще-то на вашем месте я бы застрелился. Револьвер Кирилл Сергеевич вам не вернёт, но в сейфе на верхней полке у вас наградной «Браунинг» с гравировкой. Сами показывали.
И с этими жестокими словами, пропустив Ульянова, аккуратно закрыл за собой дверь.
Аркадий Говоров
Провёл бессонную ночь на даче, куда приехал сразу после разговора с Морохиным и Ульяновым. Сказал жене, что в тишине и покое буду готовить срочный документ для министерства, и буквально сбежал. Не знаю, что она подумала, да и какая теперь разница? За двадцать пять семейных лет она привыкла ко всякому. Я, случалось, и пьянствовал подолгу, и дома частенько не ночевал… Такой вот неуёмный человек достался Наталье в мужья. А она терпела. Жалко её.
Да, Ульянов прав: всё кончено. И виноват в этом кругом я сам. Статский советник, начальник следственного отделения, занёсший задницу над креслом самого Константина Прокофьевича… Забронзовел, ощутил себя неприкасаемым, нюх потерял… Как же я мог забыть, что кроме наших филёров, которые, конечно, никогда не посмели бы за мной следить, есть ещё филёры Ульянова, то есть контрразведки? Соображение-то простейшее, а вот поди ж ты…
Идиот.
Пить я начал сразу, как только приехал на дачу. Хотел утолить свой ужас коньяком, но не получается. Ни коньяк, ни водка не берут. Мечусь по комнатам с мутной головой, как раненый зверь. Всё время болит сердце, да и чёрт с ним. Вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…
В память о небогатой юности я всегда любил хорошо пожить. Комфорт? Непременно. Модные рестораны? Обязательно. Красивые женщины? Разумеется. Да, особенно женщины…
И вот однажды, лет пять назад, судьба свела с очаровательной молодой вдовой, как она представилась. Познакомились мы на скучнейшем благотворительном вечере, куда я был приглашён по высокому своему статусу. Как пишут романисты, между мной и Верой Георгиевной с ходу проскочила искра. С вечера мы сбежали, продолжили разговор за ужином в ресторане, а закончили у неё на квартире. И как закончили!..
