А между тем, чтобы стать другим человеком, необходимо напрячь все свои силы. Выходя на Таксим, Галип ощущал в себе решимость собрать в кулак всю свою волю для достижения этой цели. «Я – другой человек!» – сказал он сам себе и с удовлетворением почувствовал, что все изменилось: не только обледеневший тротуар у него под ногами, не только площадь, увешанная рекламой кока-колы и консервов, но и он сам с головы до пят. Если убежденно повторять и повторять эту фразу, можно поверить, что изменился весь мир, но в том не было нужды. «Я – другой человек», – еще раз сказал Галип сам себе и с наслаждением почувствовал, как зарождается в нем, словно новая жизнь, мелодия, наполненная воспоминаниями и печалью того, другого человека, чье имя ему не хотелось произносить. Площадь Таксим, один из главных узлов, скрепляющих воедино географию его жизни, со всеми своими автобусами, блуждающими по ней, будто огромные индюки, троллейбусами, медленными, словно задумчивые омары, и незаметными уголками, всегда скрытыми от света, под напев этой мелодии неспешно, но неуклонно изменялась и наконец превратилась в крикливо разукрашенную «современную» площадь большого города бедной и лишенной надежд страны, в которой Галип раньше не бывал. И укрытый снегом монумент Республики, и никуда не ведущие широкие греческие лестницы, и здание Оперы, где десять лет назад бушевал пожар, за которым Галип неотрывно наблюдал, не в силах отвести расширенных глаз, превратились в реальные детали воображаемой страны, о существовании которой они желали свидетельствовать. В беспокойной толпе на автобусных остановках Галип не увидел ни одного таинственного лица, ни одного полиэтиленового пакета, который мог бы служить зна́ком из другого мира.
И Галип, уже не ощущая необходимости заходить в кофейни, чтобы читать на лицах, направился через Харбийе прямо в Нишанташи. Много позже, поверив, что нашел место, которое искал, он с некоторой неуверенностью вспоминал, в какую личность превратился по дороге. «В то время мне еще не удалось окончательно убедить себя в том, что я – Джеляль! – будет думать он, сидя в окружении старых газет, тетрадей и вырезок, раскрывающих все прошлое Джеляля. – В то время я еще не сумел полностью отказаться от самого себя». Он смотрел по сторонам, словно пассажир, из-за задержки авиарейса получивший возможность полдня провести в городе, который даже не мечтал увидеть. Статуя Ататюрка свидетельствовала о том, что в прошлом в стране действовал важный для ее истории военачальник. То́лпы перед грязными, но ярко освещенными фасадами кинотеатров возвещали, что местные жители, мучащиеся от скуки воскресными вечерами, развлекают себя мечтами о других странах. Продавцы с ножами в руках, что смотрят на улицу сквозь витрины лавок, торгующих сэндвичами и пирожками, подавали знак, что горькие воспоминания угасают, подергиваясь пеплом. Голые мрачные деревья на бульваре давали знать, что вечерами печаль, в которую погрузилась нация, становится еще глубже. «Что же делать, Всевышний, что же делать в этом городе, на этом проспекте в этот час?» – пробормотал Галип, хорошо зная, что взят этот горестный вопрос из давнишней статьи Джеляля, которую он вырезал и сохранил у себя.
Пока он дошел до Нишанташи, уже стемнело. В воздухе над узкими тротуарами стоял запах выхлопа томящихся зимним вечером в пробках машин, смешавшийся с запахом дыма из печных труб. Галип, сам тому удивляясь, отметил, что эта обжигающая ноздри вонь, которую он считал характерной для здешнего квартала, вселяет в него спокойствие. На перекрестке в Нишанташи желание стать другим человеком охватило его с такой силой, что ему показалось, будто он совершенно по-новому, иначе смог увидеть фасады, витрины, вывески банков и неоновые буквы реклам, которые видел прежде десятки тысяч раз. Ощущение легкости и привкус приключения, превратившие квартал, где он прожил многие годы, в абсолютно другое место, так прочно овладело им, что, можно было подумать, никогда уже его не покинет.
Вместо того чтобы перейти дорогу и направиться к дому, Галип свернул направо, на проспект Тешвикийе. Чувство, охватившее все его существо, доставляло ему такое удовольствие, а возможности, которые сулила новая личность, рисовались такими привлекательными, что он не мог насмотреться на все, что было вокруг, словно больной, проведший долгие годы в четырех стенах и наконец выписанный из больницы. «Оказывается, – хотелось воскликнуть ему, – витрина кондитерской, мимо которой я ходил столько лет, похожа на ярко освещенную витрину ювелирной лавки! Оказывается, проспект совсем узенький, а тротуары на нем кривые и разбитые!»
