Галип внимательно осмотрел все эти предметы и тщательно проговорил название каждого. Ему показалось, что секрет их очарования кроется не в них самих – такие можно увидеть у любого уличного старьевщика, – а в том, как они разложены. Старик расположил их на подстилке, словно фигуры на шахматной доске, на определенном расстоянии друг от друга, и было понятно, что простой и строгий порядок их расстановки не случаен, а словно бы служит некой цели. Галипу вспомнились задания из учебника иностранного языка. Там нужно было посмотреть на рисунок, изображавший шестнадцать различных предметов, и назвать их на новом для себя языке. Ему захотелось произнести вслух: «Труба, пластинка, телефон, ботинки, клещи…» Но было в этих вещах и кое-что пугающее: Галип явственно ощущал, что в них кроется второй смысл. Глядя на латунный кран, он говорил себе, что, как и в том «словарном задании», этот предмет обозначает не что иное, как латунный кран, – но потом начинал с тревогой подозревать, что нечто иное он все-таки тоже обозначает. Стоящий на подстилке черный телефон, как и картинка из учебника иностранного языка, заключал в себе знакомый смысл: «устройство, которое, будучи подсоединенным к сети, при наборе определенного номера с помощью диска позволит вам говорить с находящимися далеко от вас людьми», – но было в нем скрыто и другое значение. И при мысли об этом по спине Галипа пробегал холодок.
Как же проникнуть в загадочный мир вторых значений, как раскрыть его тайну? Он чувствовал, что стоит на пороге этого мира, и оттого на душе было тепло и радостно, но почему-то он никак не мог сделать последний шаг. В детективных романах, которые читала Рюйя, загадку в конце концов разгадывали, и тогда скрытый дотоле второй мир озарялся светом, а вот первый становился неинтересным и погружался во тьму. В полночь, когда, дочитав очередную книгу и прожевав купленный в лавке Аладдина каленый горох, которым был набит ее рот, Рюйя говорила: «Убийца – полковник в отставке, мстящий за оскорбление!», Галип понимал, что его жена уже забыла подробные описания английских слуг, зажигалок, обеденных столов, фарфоровых чашек и пистолетов и в голове у нее остался только мир нового, скрытого прежде смысла, на который указывали все эти вещи и персонажи. Но если в концовке любого из тех скверно переведенных романов предметы приводили Рюйю вместе с детективом в новый мир, то сейчас они лишь вселяли в Галипа надежду на то, что он туда попадет, и этим ограничивались. Чтобы понять, почему так происходит, он внимательно всмотрелся в лицо старьевщика, разложившего свои загадочные вещи на подстилке, словно надеялся разглядеть в его лице отражение заключенного в них смысла.
– Сколько стоит телефон?
– А ты покупатель будешь? – осторожно спросил старьевщик, рассчитывая поторговаться.
Эта неожиданная попытка выяснить, кто он такой, изумила Галипа. «Ага, вот и они тоже воспринимают меня как знак, указывающий на нечто иное!» – промелькнуло у него в голове. Но это был не тот мир, куда он хотел проникнуть. Ему нужен был мир Джеляля, который тот создавал многие годы, описывая в своих статьях предмет за предметом и рассказывая истории. Галип чувствовал, что теперь Джеляль укрылся за стенами этого мира, а ключ спрятал. Лицо старьевщика, озарившееся было надеждой поторговаться, обрело прежнее, застывшее выражение.
– Это вот на что может сгодиться? – спросил Галип, указывая на маленькую простенькую подставку для лампы.
– Можно под ножку стола подложить, – ответил старьевщик, – а некоторые приделывают к штангам, на которые шторы вешают, чтобы не сваливались кольца. Ручку для двери тоже можно сделать.
Выйдя на мост Ататюрка, Галип решил, что теперь будет смотреть только на лица. Каждое встречное лицо с присущим ему выражением на какое-то мгновение заполняло его сознание, вырастая, словно парящие над головой персонажа переводных комиксов облачка с вопросительными знаками, одно больше другого, а затем вслед за лицом исчезал, становясь все меньше, и вопросительный знак. Некоторое время ему виделась определенная связь между смыслом, прочитанным в лицах, и видом на город с моста, но это впечатление было обманчивым. Да, преклонный возраст города, его злая судьба, его печаль и скорбь, его обветшавшее и утраченное великолепие, возможно, и отражались на лицах сограждан, но это свидетельствовало не о сознательно хранимой тайне, а просто о том, что они делят с городом историю его поражения, как соучастники преступления делят вину. Пузырящийся след за прошедшим под мостом буксиром превращал свинцовый, прохладно-синий цвет воды Золотого Рога в пугающе-коричневый.
