Глядя на карту Стамбула, он начал вслух по слогам читать названия районов. Многие слова от постоянного употребления на протяжении многих-многих лет настолько обросли воспоминаниями, что уже не напоминали Галипу ни о чем конкретном, так же как «вода» или «вещь». Но названия районов, игравших в его жизни не такую важную роль, сразу вызывали ассоциации, стоило произнести их вслух. Галип вспомнил, что у Джеляля была серия статей, объединенная названием «Укромные уголки Стамбула». Достав из шкафа вырезки с этими статьями, он обнаружил, что рассказывается там не столько о неизвестных местах города, сколько о всяких мелких эпизодах из жизни Джеляля. В другое время Галип лишь улыбнулся бы, но теперь разочарование оказалось до того горьким, что он со злостью подумал: всю свою жизнь в журналистике Джеляль был обманщиком, причем обманывал не одних лишь читателей, но и самого себя – совершенно сознательно. Читая о мелкой стычке между пассажирами трамвая, следующего из Фатиха в Харбийе, о мальчике, который ушел из дому в бакалейную лавку (дело было в Ферикёе) и больше не вернулся, о музыке, которую рождало тиканье часов в лавке часовщика из Топхане, Галип бормотал про себя: «Больше не обманешь!» Вскоре вместе с мыслью о том, что Джеляль может сейчас скрываться где-нибудь в Харбийе, Ферикёе или Топхане, явилась злость уже не на Джеляля, заманивающего его в ловушку, а на себя, видящего в статьях Джеляля улики и зацепки. Разум, неспособный жить без постоянной подпитки историями, стал казаться ему отвратительным, как ребенок, все время канючащий и требующий, чтобы его развлекали. В какой-то момент он уверился, что в мире не существует знаков, зацепок, вторых и третьих значений, тайн и загадок: это лишь фантазии и химеры его собственного разума, жаждущего все понимать и на все находить ответ. В нем набирало силу желание жить в мире, где всякая вещь существовала бы лишь в качестве самой себя. Как было бы хорошо и спокойно! Тогда ни статьи, ни буквы, ни лица, ни уличные фонари, ни письменный стол Джеляля, ни шкаф, оставшийся здесь от дяди Мелиха, ни ножницы с шариковой ручкой, хранящие на себе отпечатки пальцев Рюйи, не были бы подозрительными знаками, указывающими на некую тайну, лежащую вне их самих. Вот только как попасть в этот мир, где зеленая шариковая ручка будет просто зеленой шариковой ручкой, а он избавится от стремления стать кем-нибудь другим? Желая убедить себя, что живет именно в таком мире, словно ребенок, воображающий, будто попал в далекую чужую страну, которую увидел в кино, Галип принялся разглядывать лежащие на столе карты. На какое-то мгновение ему показалось, будто он видит старика с изборожденным морщинами лбом, затем принялись сменять друг друга лица султанов, потом возникло какое-то знакомое лицо, но и оно исчезло, прежде чем он успел разобрать, кто это – может быть, шехзаде?
Наконец он подумал, что теперь сможет взглянуть на собранные Джелялем за тридцать лет фотографии лиц так, словно перед ним изображения, пришедшие из нового мира. С этой мыслью он уселся в кресло и стал перебирать наугад вытащенные из коробок снимки, стараясь не видеть в лицах никаких тайн и знаков. И тогда лица, словно фотографии на документах, стали казаться просто физическими объектами, на которых расположены глаза, нос и рот. Порой его охватывала грусть, подобно человеку, засмотревшемуся на красивое и исполненное глубокого смысла женское лицо с карточки социального страхования, однако он тут же одергивал себя и сразу переходил к другому снимку, к другому лицу, говорившему только о самом себе. Чтобы не поддаться влиянию историй, что проглядывали на лицах, он не читал подписей под фотографиями и старался не обращать внимания на буквы, написанные Джелялем по краям снимков и на них самих. Так он очень долго перебирал фотографии, принуждая себя видеть лишь карты человеческих лиц. И все равно, к тому времени, как площадь Нишанташи запрудили вечерние потоки транспорта, а из глаз у него снова потекли слезы, Галип успел просмотреть лишь небольшую часть фотографий, собранных Джелялем за тридцать лет.
Не плачь, не плачь! Молю тебя, не плачь!
