Галип выключил телефон из розетки. Потом сходил в коридор, взял отлично переплетенный выпускной альбом Военной академии за 1947 год, на который обратил внимание еще накануне, и уселся с ним в кресло, где сидел Джеляль, когда по вечерам возвращался домой, усталый и разбитый. Альбом, как положено, открывался фотографиями и высказываниями Ататюрка, президента, начальника Генерального штаба, всех командующих армиями, начальника академии и ее преподавателей, а все остальные страницы были заполнены снимками выпускников. Переворачивая переложенные папиросной бумагой листы, Галип размышлял о том, что не знает толком, почему после телефонного разговора заинтересовался альбомом, а еще о том, что все лица, все взгляды людей на снимках кажутся ему до странности похожими, словно фуражки у них на головах или знаки различия в петлицах. На какое-то мгновение он почувствовал себя так, будто рассматривает старый нумизматический журнал, найденный среди дешевых потрепанных книг в пыльной коробке перед лавкой букиниста, журнал, где не увидишь ничего, кроме образцов старинных серебряных монет, отличить которые друг от друга под силу лишь специалисту. Он почувствовал, что вновь слышит мотив, звучавший в его ушах, когда он шагал по улицам или сидел в салоне парохода. Смотреть на лица было приятно.
Галипу вспомнилось, как радостно было в детстве, получив долгожданный новый номер детского журнала с картинками, листать его и ощущать запах типографской краски и бумаги. Конечно, книги правы: все на свете взаимосвязано. Он стал замечать на фотографиях выражение, которое на миг проглядывало в лицах встречных, когда он шел по улицам; он словно сам наполнял смыслом лица и глаза.
Наверняка в альбоме имелись и фотографии большинства тех офицеров, кто в начале шестидесятых будет готовить неудачные военные перевороты, – кроме генералов, которые, не подвергая себя опасности, издалека поощряли молодых бунтарей. Однако в надписях и рисунках, сделанных Джелялем на страницах, а кое-где – и на папиросной бумаге между ними, не угадывалось ничего имеющего отношение к переворотам. Одним были пририсованы усы и бороды, как любят делать дети, у других, напротив, уже имеющиеся усы, а также скулы оказались слегка затушеваны. У некоторых людей с фотографий морщинки на лбу превратились в целые надписи, бессмысленные последовательности латинских букв; у других обведенные ровными линиями мешки под глазами составили буквы «о» и «с»; кому-то были пририсованы звезды, кому-то – рога или очки. У молодых офицеров значками были отмечены челюстные и лобные кости, а также носовые хрящи; кое у кого на лицах появились линии, помогающие оценить их пропорции, соотношение носа и губ, лба и нижней челюсти. Под некоторыми фотографиями стояли сноски, отсылающие к снимкам на других страницах. На лицах многих выпускников красовались нарисованные прыщи, бородавки, родинки, язвочки, синяки и следы от ожогов. Сбоку от удивительно ясного и чистого лица, решительно не оставлявшего места для изображения морщинок или буковок, Джеляль написал: «Отретушированные фотографии убивают душу!»
Перелистывая другие памятные альбомы, взятые с той же полки, Галип еще несколько раз наткнулся на эту фразу. На фотографиях учеников инженерного училища, профессоров медицинского факультета, депутатов Великого национального собрания, избранных в 1950 году, инженеров и управляющих железнодорожной линии Сивас – Кайсери, членов Общества содействия благоустройству города Бурса и добровольцев из Измира, отправляющихся на войну в Корею, рукой Джеляля были сделаны такие же пометки и рисунки. Большинство лиц разделяла надвое вертикальная черта – видимо, для того, чтобы яснее проступали буквы на двух половинах. Галип то поспешно перелистывал страницы, то подолгу задерживался на каком-нибудь снимке, словно пытаясь в последнюю секунду удержать на краю бездонной пропасти забвения с большим трудом припомненный эпизод или же силясь восстановить в памяти адрес дома, куда его когда-то привели в ночной темноте. Некоторые лица так и не открывали ничего сверх бросающегося в глаза сразу; другие, поначалу неподвижные и спокойные, вдруг начинали рассказывать истории. В такие моменты у Галипа рождались цветовые ассоциации и вспоминалось всякое-разное: то печальный взгляд девушки-официантки, промелькнувший в эпизоде давным-давно виденного иностранного фильма, то услышанный недавно по радио обрывок песни, которая ему очень нравилась, хотя еще ни разу не удалось послушать ее с самого начала.
