– Вы же знаете, – сказал Галип, – что каждый день на улицах совершают по десятку политических убийств.
– Это убийства не по политическим, а по духовным мотивам. К тому же если псевдоклерикалы, псевдомарксисты и псевдофашисты убивают друг друга, что Джелялю до того? Он уже никому не интересен. Он и прячется-то потому, что сам призывает смерть: хочет убедить нас в том, будто он настолько важная персона, что на него готовят покушение. В годы правления Демократической партии[167] был у нас один журналист, ныне покойный, хороший, тихий и робкий человек. Желая привлечь к себе внимание, он каждый день писал на себя анонимные доносы в прокуратуру, надеясь, что против него возбудят дело и он прославится. Мало того, он еще и обвинял нас в том, что эти доносы пишем мы. Понимаешь? Вместе с памятью Джеляль-эфенди утратил и то единственное, что связывало его со страной, – свое прошлое. Так что не случайно он не пишет новых статей: не получается!
– Между прочим, – уронил Галип, доставая из кармана сложенные листки, – это он меня сюда послал. Попросил передать в редакцию свои новые статьи.
– Ну-ка, дай посмотреть!
Пока пожилой журналист, не снимая темных очков, читал статьи, Галип заметил, что раскрытая книга на столе – перевод «Замогильных записок» Шатобриана, напечатанный еще до реформы алфавита. Тут вошел какой-то высокий человек. Нешати махнул ему рукой:
– Новые статьи Джеляля-эфенди. Все то же самолюбование, все то же…
– Надо отправить в типографию, пусть быстрее набирают, – перебил его высокий человек. – Мы уже собирались снова печатать что-нибудь из старого.
– В ближайшее время новые статьи буду приносить я, – сообщил Галип.
– А куда он пропал? – спросил высокий. – Его в последнее время многие ищут.
– Они вместе бродят по ночам, переодевшись в чужие костюмы, – пробурчал старый журналист, кивнув в сторону Галипа. Высокий человек, улыбнувшись, ушел, а Нешати продолжил: – В странных одеждах, в масках, в очках этих вы выходите на призрачные улицы, ищете следы подозрительных тайн, вампиров, сто с лишним лет назад умерших злодеев, заглядываете на пустыри, в мечети с рухнувшими минаретами, в пустые дома и заброшенные текке, в притоны наркоманов и фальшивомонетчиков… Ты сильно изменился с тех пор, как мы не виделись, Галип-бей, сынок. Лицо побледнело, глаза ввалились. Ты стал другим человеком. О бесконечные стамбульские ночи! Призрак, который не может уснуть от угрызений совести… Что вы сказали?
– Верните-ка мне очки. Я уже ухожу, эфенди.
К вопросу об индивидуальном стиле: писать всегда начинают, подражая уже написанному. Это вполне естественно. Разве дети не начинают говорить, подражая другим?
Я посмотрел в зеркало и прочитал свое лицо. Зеркало было как безмолвное море, а мое лицо – как белый лист бумаги, исписанный зелеными чернилами моря. «Милый мой, у тебя лицо белое как бумага!» – говорила твоя мама, твоя красавица мама, моя тетя, когда я, бывало, таким же пустым взглядом смотрел в никуда. А смотрел я так потому, что, сам того не зная, боялся написанного на моем лице, и еще потому, что боялся не найти тебя там, где оставил, – там, где грустят усталые стулья, светит тусклая лампа, лежат на старом столе газеты и пачка сигарет. Зимой вечерело рано… Едва только сгущались сумерки, едва запирали двери и зажигали свет, я представлял, как ты сидишь в своем уголке. В детстве – на другом этаже, когда мы выросли – в нашей общей квартире.
Читатель, дорогой читатель, ты, кто понял, что я веду речь о девочке-родственнице, с которой рос под одной крышей! Поставь себя сейчас на мое место и внимательно следи за моими знаками, ибо я знаю, что, рассказывая о себе, говорю о тебе, да и ты знаешь, что, рассказывая твою историю, я перебираю свои собственные воспоминания.
Я посмотрел в зеркало и прочитал свое лицо. Оно было словно Розеттский камень, надписи на котором я расшифровал во сне. Оно было словно могильный камень с отколовшимся тюрбаном[169]. Оно было сделанным из кожи зеркалом, в котором читатель видит самого себя; мы вместе дышали через его поры, ты и я, а по комнате, заваленной книгами, которые ты глотала с неимоверной скоростью, плыл дым наших сигарет, на темной кухне печально гудел мотор холодильника, и настольная лампа с абажуром цвета книжной обложки лила свет цвета твоей кожи на мои виноватые пальцы и твои длинные ноги.
