Вокруг не было никого подозрительного, однако его охватило предчувствие медленно, но неотвратимо приближающейся катастрофы. Он зашагал быстрее. Дойдя до улицы Калпакчилар, свернул направо и вскоре вышел с Капалычарши. Через букинистический рынок он собирался пройти, не замедляя шага, однако в глаза ему бросилась хорошо знакомая, казалось бы, вывеска на магазине издательства «Алиф». Это был знак! Странным представлялось не то, что название этой буквы, первой в арабском алфавите и в слове «Аллах», из которой, согласно учению хуруфитов, произошли все другие буквы и, стало быть, весь мир, начертано на вывеске книжной лавки, а то, что написано оно, как и предвидел Ф. М. Учунджу, латинскими буквами. Как же не хотелось думать, что это знак! Галип обернулся на лавку шейха Муаммера-эфенди, которую в свое время облюбовали печальные бедные вдовы с окраин и не менее печальные американские миллиардеры. Лавка была закрыта. Галипу даже не пришло на ум какое-нибудь простое объяснение – например, что шейху не захотелось выходить из дому в такой холод или что он умер, – в его глазах это был знак, что у города еще осталась какая-то тайна, скрытая от него, Галипа. «Если я все еще вижу в городе подобные знаки, – думал он, шагая мимо лежащих перед букинистическими лавками груд переводных детективных романов и толкований Корана, – значит, я не сумел понять то, чему должны были научить меня буквы на моем лице». И все же дело было не в этом. Стоило Галипу вспомнить о том, что за ним следят, и ноги сами собой ускоряли шаг, а город превращался из мирного, спокойного места, наполненного знакомыми знаками и вещами, в страшный, непонятный мир, кишащий неведомыми опасностями и тайнами. Нужно идти быстрее, еще быстрее – только так, понял Галип, он сможет оторваться от преследующей его тени и избавиться от тревожного ощущения тайны. Чуть ли не бегом миновав площадь Бейязыт, он свернул на проспект Чадырджилар, оттуда – на улицу Семавер (очень уж ему нравилось это название[177]), по параллельной ей улице Наргиледжи спустился к Золотому Рогу, а потом снова двинулся вверх по улице Хаванджи. На глаза ему попадались слесарные мастерские, столовые, лавки торговцев медной посудой и пластмассовыми изделиями. «Значит, в начале новой жизни мне было суждено увидеть эти лавки», – по-детски простодушно подумал он. Потом пошли витрины с ведрами, тазами, стеклянными бусами, блестками для одежды, полицейской и военной формой. Некоторое время Галип держал курс на башню Бейязыт[178], потом развернулся и, разглядывая попадающиеся на пути грузовики, ящики с апельсинами, телеги, старые холодильники, тачки грузчиков, груды мусора и написанные на ограде университета политические лозунги, дошел до мечети Сулейманийе. Пройдясь по двору мечети под кипарисами, он обнаружил, что заляпал ботинки грязью, и напротив медресе снова вышел на улицу, туда, где стояли, прислонившись друг к другу, некрашеные, покосившиеся деревянные дома. Из окон первых этажей торчали трубы печек-буржуек, похожие на ружейные стволы, грозные жерла пушек или заржавевшие перископы… Но Галип пытался прогнать из головы эти мысли, до того ему не хотелось что-то чему-то уподоблять.
С улицы Деликанлы он свернул на улицу Джюдже-Чешмеси. Странное это название[179] тоже могло оказаться знаком. Едва начав об этом размышлять, Галип решил, что мощенные брусчаткой улицы переполнены западнями из знаков, и поспешил выйти на асфальт, на проспект Шехзадебаши. Там он сначала увидел продавца бубликов и пьющих чай водителей долмушей, а потом студентов с лахмаджунами[180] в руках – те стояли у входа кинотеатр и смотрели на афиши: «Три фильма за один сеанс!» Два фильма были боевиками с Брюсом Ли, а на порванной афише третьего сельджукский воин в исполнении Джунейта Аркына расправлялся с византийцами и лобызал их женщин. Галип поспешил прочь, словно боялся, что ослепнет, если слишком долго будет смотреть сквозь стеклянные двери на подсвеченные оранжевым фотографии киноактеров в фойе. Проходя мимо мечети Шехзаде, он попытался занять себя размышлениями об истории одного наследника престола, которая в свое время произвела на него сильное впечатление; однако вокруг по-прежнему было полным-полно знаков. Заржавевшие по краям дорожные указатели, кривые надписи на стенах, грязные плексигласовые вывески ресторанов и отелей, концертные афиши, реклама стирального порошка… Даже если Галипу и удавалось ценой немалых усилий заставить себя отвлечься от мыслей о знаках, то чуть позже, шагая вдоль византийского акведука, он начинал воображать рыжебородых византийских священников из виденных в детстве исторических фильмов, а проходя мимо лавки продавца бузы под названием «Вефа» – вспоминать, как много лет назад в праздничный вечер, немного перебрав ликера, дядя Мелих вызвал такси и привез все семейство сюда пить бузу, и эти воспоминания мгновенно превращались в знаки какой-то оставшейся в прошлом тайны.
