Я был ловким, находчивым и печальным героем книги, которую ты читала. Я был странником, что пробирался вместе с проводником среди мраморных глыб и огромных колонн на помощь обреченным жить под землей, и поднимался по лестнице, ведущей к семи небесам, усыпанным звездами. Я был проницательным сыщиком, по воле заботливого автора обнаружившим следы яда в сигаретном пепле, и кричал моей любимой на другом конце переброшенного через пропасть моста: «Я – это ты!» А ты нетерпеливо, не говоря ни слова, перелистывала страницы. Я совершал преступления ради любви, переплывал на своем скакуне Евфрат, убивал кардинала, меня хоронили в пирамиде… «Дорогая, о чем эта книга?» Ты – замужняя женщина, домохозяйка, я – вернувшийся с работы муж. «Да так, ни о чем». Последний, самый пустой автобус проносил мимо нашего дома свою пустоту, и кресла под нами дрожали. Ты держала в руках роман в картонном переплете, я – газету, но читать не мог. Я спрашивал: «Если бы я был героем этой книги, ты бы меня полюбила?» – «Не говори глупости!» В той книге упоминалось «безжалостное безмолвие ночи». О, я знал, что такое безжалостное безмолвие!
«Ее мать была права», – подумал я. Мое лицо и вправду всегда было белым. А на нем – пять букв. Под большущей лошадью в букваре было написано «лошадь». Две буквы «d» – dede[170]. Две буквы «b» – baba[171]. По-французски – папа. Мама, дядя, тетя, родственники. Нет ни горы Каф, ни змеи вокруг нее. Я прыгал по запятым, притормаживал на точках, восклицал вместе с восклицательными знаками. Каким удивительным был мир в книгах и на картах! В Неваде жил рейнджер по имени Томмикс, в Бостоне – герой комикса «Техас» Железный Кулак, а в Средней Азии – Караоглан со своим острым мечом. И сколько их еще было, этих удальцов! Аладдин, о Аладдин, вышел ли сто двадцать пятый выпуск «Техаса»? «Постойте, – говорила Бабушка, которая забирала у нас комиксы и читала их сама. – Постойте! Если этот дурацкий журнальчик еще не вышел, я сама расскажу вам одну историю». И рассказывала, не выпуская изо рта сигарету. Мы вдвоем, ты и я, поднимались на гору Каф, срывали яблоко с ветки, спускались по стебельку фасоли, пролезали в трубы, шли по следу. Если не считать нас, лучше всех по следу шел Шерлок Холмс, после него – друг Пекоса Билла Белый Пух[172], а после него – враг Тощего Мемеда[173] Хромой Али. Читатель мой, читатель, следишь ли ты за моими буквами? Я ведь как будто ничего не знаю, даже не догадываюсь, что мое лицо – карта. «А дальше? – спрашивала ты, болтала ногами, но не слезала с кресла. – А потом что было, Бабушка?»
А потом, много лет спустя, когда я стал твоим мужем и возвращался, усталый, по вечерам домой, я доставал из сумки новый номер журнала, только что купленный у Аладдина. Ты выхватывала его у меня из рук, садилась на тот же стул и снова, как в детстве, с тем же решительным видом принималась болтать ногами. А я смотрел на тебя тем же пустым взглядом и в страхе спрашивал сам себя: «О чем она думает? Какую тайну скрывает запретный для меня сад ее мыслей?» Глядя на твои рассыпающиеся по плечам длинные волосы и на красочные страницы журнала, я пытался разгадать эту тайну и уразуметь, что же заставляет тебя болтать ногами. Нью-йоркские небоскребы, фейерверк в Париже, красавцы революционеры, целеустремленные миллионеры… (Страница переворачивается.) Бассейны, самолеты, суперзвезды в розовых галстуках, всемирно известные гении, самые последние новости… (Страница переворачивается.) Молодые звезды Голливуда, рок-бунтари, принцы и принцессы… (Страница переворачивается.) К событиям в Турции: два поэта и три критика рассуждают о пользе чтения.
Мне так и не удавалось разгадать тайну, но ты, через много часов и страниц, когда уже и лай голодных бродячих собак смолкал за нашими окнами, успешно разгадывала кроссворд. Богиня здоровья у древних шумеров – Бо, долина в Италии – По, символ теллура – Те, нота – ре, река, текущая снизу вверх, – алфавит, гора, которой нет в долине букв, – Каф, волшебное слово – слушай, театр разума – грезы[174], симпатичный человек на фотографии – ты всегда знала, кто это, а я – никогда. Подняв наконец голову от журнала – одна половина лица освещена, другая как темное зеркало, – ты вдруг спрашивала в безмолвии ночи (только я не мог понять, у меня или у красавца с фотографии в кроссворде): «Может быть, мне постричься покороче?» И я снова, читатель, снова смотрел на нее пустым, совершенно пустым взглядом!
Я так и не смог растолковать тебе, почему я верю в мир без героев и почему бедняги писатели, этих героев выдумывающие, сами никак не могут ими быть. Я так и не смог убедить тебя, что люди, фотографии которых печатают в твоих журналах, другой породы, не нашей. Я так и не смог убедить тебя, что надо жить обычной жизнью, как все. Я так и не смог убедить тебя, что в этой обычной жизни должно найтись место и мне.
