День был неяркий, жемчужный, и совсем не больно было смотреть на тусклое, расплывчатое солнце. Ветра не было. В неестественной тишине слышалось только тяжелое дыхание Берена, карабкавшегося по обнаженным ветром обледенелым камням к перевалу. Он и не заметил, что пятнает их своей кровью — ноги и руки его были истерзаны донельзя, обувь прохудилась, и он был почти бос. Главное — добраться до седловины между двумя черными обломанными клыками. Как он дополз туда, он сам не мог понять. Себя он уже не ощущал — ни боли, ни усталости. Он заполз в расщелину, завернулся в меховой плащ и почти мгновенно провалился в тяжелый сон без сновидений.
Проснулся от холода. Показалось, что заперт в узкой каменной гробнице, а вместо крышки — кусок черного льда со вмерзшими в него звездами. Он встал, зная, что, если уснет — смерть. Обмотав ноги кусками мехового плаща и растерев лицо снегом, Берен вновь собрался в путь. Зимняя ночь была на исходе. Цвета неба в эту пору были резкими, и границы их не расплывались — золотисто-алая трещина рассвета вспарывала небо на востоке, заливая кровью заснеженные пики; далеко впереди, на западе, небо было аспидно-черным. Казалось, до звезд можно дотянуться рукой — это почему-то развеселило Берена, и ночной холод отпустил его.
Почему-то ему казалось, что идти надо на юго-запад, туда, где над всеми горами возвышался пик, первым приветствовавший солнце: далеко — но Берен не считал лиг пути. Он шел — упорно, уже теряя надежду, но не желая признаваться в этом самому себе. Горы были жестокими — ни дров для огня, ни еды. То, что Берен взял с собой, было на исходе. Он почти не спал, опасаясь замерзнуть. Сейчас этот человек был страшнее любого орка — исхудавший до невозможности, заросший косматой бородой; только светлые глаза, кажется, и остались на почерневшем обмороженном лице. Почему он еще шел, что вело его? Привычка? Предчувствие?.. Он шел на юг. Ведь кончатся же эти горы когда-нибудь!
Доев последние промерзлые крохи еды, Берен двинулся к последнему перевалу. Дальше гор не было видно. Последний рывок, последний отрезок пути. А там, наверху, можно будет увидеть, куда идти.
И вот он на самом гребне перевала. А внизу — ничто. Ничто сверху донизу. Молочно-белый туман, молочно-белое небо сливаются в одну непрерывность, и где-то там, не то в небе, не то еще где — смысл слова «где» потерян — холодно и мутно пялится размазанное бельмо солнца, похожее цветом на рыбье брюхо.
Позади — смерть. Впереди — что? Все же надежда. Берен не боялся опасностей — вся жизнь его, почти с самого рождения была игрой со смертью. Но эти опасности были привычны и знакомы. А здесь было другое. Не просто туман — он чувствовал это; не знал, что таится в нем, враждебно это или нет, но неведомое страшило… Стиснув зубы, Берен, сын Бараира, ступил в туман.
Он задержал дыхание, словно входил в воду. Путь шел под уклон, он долго старался держать голову повыше, словно боялся захлебнуться туманом. Мысль сверлила голову: откуда туман зимой? Еще секунду глаза его смотрели поверх студенистого моря невесомых струй. Следующий шаг погрузил его в слепую бездну. На расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно, и Берен испугался, шагнул назад, но поскользнулся и покатился вниз. С трудом остановившись, он поднялся и стал осматриваться. Ничего не видно. Страх охватил Берена, он бросился назад, вверх по склону. Вроде бы недалеко укатился, но где же граница? Где конец тумана? Берен потерял ощущение места и расстояния. Ужас, липкий холодный ужас пополз по спине.
Ни холода, ни голода он не ощущал; не ощущал и времени. Не было ничего. А путь вел его все ниже и ниже, и Берен начинал думать, что пути этому не будет конца, пока его рука не коснется сердца Арды. И тогда он умрет. Странная мысль. Почему умрет? Может, оно — как те сказочные камни света, которые сжигают прикоснувшуюся к ним смертную плоть? Мысли его были какими-то вялыми и отстраненными, словно он уже начинал забывать то, что было, и перестал думать о грядущем. Нет ничего — только Берен. И может, он вовсе не идет, а лишь переступает на месте, и будет так до Конца Времен?
Он шел и шел, потеряв счет шагам, пока вдруг не услышал звук и не очнулся. Не звук даже — ощущение, какое бывает после внезапного глухого удара большого барабана, но самого звука не было. Он вдруг увидел, что стоит на дне долины — на нижней грани черного дымчатого хрусталя, врезанного в каменное кольцо. Но он мог идти. Было видно совершенно ровное дно: черно-серое дно, черно-серые стены тумана светлеют кверху, наливаясь тусклым печальным блеском старого серебра…
