...А тем временем в деревне бабы да девки, мужиков да парней по домам оставив, собирались в круг посередь села, толковали: как Коровью Смерть, что ходить к ним повадилась, отогнать-одолеть? Долго ли, коротко ли судили, но только скинули рубахи да понёвы свои, во соху железну сами впряглись, во ухваты, косы, топоры да в медь — в звонки позвонцы — ударили, коло села пошли. Соха землю режет, Луна тусклым светом на лезвиях кос блещет, медь от ударов стоном стонет, ветер ночной с непокрытых голов волосы рвёт...
Идут так; вдруг — глядь: метнулась тень из лесу, бежит кто-то, то ли человек, то ли оборотень.
— Вот она, Коровья Смерть, бабоньки! В обличье человеческом к нам явилась! Бей её! — закричали.
И — набросились скопом, косами да топорами в капусту плоть изрубили, пальцами окровавленными разодрали, по полю разметали... Рудою Луна окрасилась. Хохотала ночь диким хохотом, дрожали листья молодых осин...
А наутро вышел честной люд в поле, а там — клочьями — останки добра молодца, что вчера ночевать домой не вернулся. Мёртвые глаза в небо синее глядят, покой и пустота в них нездешние. Руда-кровь в сырую землю ушла, лишь ржавые пятна на сухой траве остались; мураши да букашки по ним ползают — будто сладкий нектар собирают...
Старые люди, пришедшие на поле последними, посмотрели, головами покачали, помолчали.
— Мара ночью суженого Себе выбирала, — одно сказали...
А Солнце палило с небес землю, сушило горькие травы, золотило доброе жито, и сокол с вороном парили в вышине...
Слава Роду!
[2004]
...На Ярилу Мокрого ночь — волшебная, чудесами да дивами всякими до краёв наполненная. Русалкам-мавкам срок приходит с земли прочь уходить — обратно в омуты, бучила речные. Русалья седмица — Зелёные Святки — завершается; завтра — Ярый Бог в воду заглянет, Сам — Мокрым станет. На Капище Святом трижды возольют волхвы воду молчальную (без слов суетных набранную) на деревянного Яруна, что Ярила весною принёс. Вопросят: «Что Ярило?» — «Коло возжёг!» И вдругорядь: «Что Ярило?» — «На росу пошёл!» И в третий раз: «Что Ярило?» — «Житом взошёл!» — ответят. И восславит народ Ярого Бога — всё честь по чести, и славу великую вознесут Ему волхвы...
Но то — завтра. А ныне — светятся очи зелёные посередь ночи, шелестят травы да осоки на семи ветрах, зыбью дрожит вода, крадутся тени-навии вдоль песчаных кос у Почай-реки... Смеются жутко русалки-деревяницы, Велесовы сестрицы — Навьи вестницы. По берегам у затонов речных хороводят — противосолонь колобродят, на ивовых ветвях как на качелях качаются, в ночи Мару кличут. В рубахах-долгорукавках простых, без оберегов, в личинах берестяных, в травах-муравах шелковых; а иные — и вовсе без одежд, в Лунный свет одеты. Ухают неясыти, чьи-то крылья бьют по воде, и лес тёмный — в дымке застыл.
Летают — кружатся русалки по полю, то сплетут хоровод, то в стороны разметнутся; а посередь круга их — будто лежит кто-то, как есть мёртвый. То ли человек, то ли неведомый кто. Глядишь — будто парень молодой, а может и женщина, травами спелёнутая... А русалки — всё уже круг сжимают, всё бешенее пляшут — недобрым огнём глаза их горят, словно кровь человечью учуяли. Вдруг — раз! — набросились скопом, рвут, кричат по-звериному, хохот иступлённый рвёт тишину ночи; мерное дыхание самой Матери Сырой Земли — словно чьим-то выдохом последним — туманом белым над рекою плывёт...
— А что, деда, и взаправду русалки существуют? — спрашивает непоседливый отрок старого деда, закончившего своё повествование.
Ухмыляется дед, бороду седую поглаживает; ни «да», ни «нет» не спешит сказать.
— Это же, небось, девки наши деревенские, — радуется отрок, — личины понаденут, да в лесок тот, что на пригорке, ворожить убегут. В росе русальной — Ярильской — купаться, парней привораживать... А парни потом за ними сами в лес потянутся — девок ловить да окруту вместе с личинами с них сымать. А уж визгу-то, шуму! Русалки какого-нибудь парня окружат, спросят: «Полынь или петрушка?» Если он ответит: «Петрушка!» — набросятся все вместе с криком: «Ах ты, моя душка!» Защекочут, тумаков надают, да и в шею потом прогонят. А коли ответит: «Полынь!» — сами крикнут: «Навка, сгинь!» И враз — в рассыпную! Парень — вслед. Какую догонит, ту к костру ведёт — личину в Огне жечь, деву в губы целовать...
Смотрит дед в догорающий закат, молчит; молодость свою, давно ушедшую, вспоминает.
Отрок его теребит:
— А скажи-ка, деда, вокруг кого мёртвого русалки-то твои хороводили?
— Костромой люди кличут, — дед отвечает.
— А кто ж такая Кострома?
