Чёрная луна полностью

Компаньонка увидела сейчас совсем другую Герду, не похожую на ту девушку, с которой путешествовала через горы, и растерялась.

— Чай, если можно.

— Ну, разумеется, можно. Ты все слышала, Марта?

Оказывается, чуть в стороне, у колонны стояла молоденькая служанка, готовая выполнить любое приказание своей госпожи.

— Маргерит, почему вы заговорили со мной на эрне? — спросила Мишлин, снова возвращаясь к разговору с Гердой.

— Услышала ваш акцент, мадам, — объяснила Герда.

— Люди говорят, что мой акцент едва слышен.

— У меня абсолютный слух.

— Играете на каком-нибудь инструменте?

— На клавесине, мадам, — улыбнулась Герда. — И немного на скрипке, но, видит бог, совсем немного.

— У меня в доме есть виргинал, сумете нам что-нибудь сыграть.

— Вирджинал[27]? — переспросила Герда, использовав по случаю лассарский диалект. — Кажется, он похож на спинет?

— Вы совершенно правы, — продолжила Мишлин заинтересовавший ее разговор. — Что вы нам сыграете?

— Право слово, — «смутилась» Герда, — я давно не играла. Но думаю, смогу сыграть что-нибудь из Баха или Виралдини.

— Классика…  Знаете латынь?

— Знаю, но говорю ужасно.

— Какие еще знаете языки? — продолжила расспрашивать Мишлин.

— Горанд, роанийский, совсем немного конгарский, лассарский и боргонский диалекты эрна. Это все.

— Неплохо, — кивнула Мишлин и тут же переключилась на Виолу.

Она расспрашивала девушку минут десять, словно бы, позабыв о присутствии Герды, но та не сомневалась, хозяйка школы все помнит и ничего не забывает.

День в школе «Неофелис» — школе бойцовых кошечек, как выражалась Мишлин, — начинался по-разному и в разное время. Тебя могли разбудить криками и звоном бьющегося стекла посередине ночи, приказать надеть бальное платье и послать в туфлях на высоких каблуках через лес в какой-то «замок с двумя башнями», расположенный где-то в пяти или шести милях «примерно на север-северо-запад». А могли послать юношу, который разбудит тебя нежным поцелуем в губы, или вежливую служанку, которая доверительно шепнет, «пора вставать, барышня, потому что завтрак подадут ровно в десять». Спасибо хоть, что не заставляли спать ни с тем, ни с другой, хотя и предложили — разумеется, крайне вежливо и в самых изысканных выражениях, — «отработать с ними хотя бы основные движения». Пришлось пойти навстречу: «поласкаться» с голой девушкой — что оказалось отнюдь не противно, — а потом кропотливо «исследовать» нагого юношу и даже проделать с ним, как бы, почти весь «процесс». Впрочем, раздвигать ноги, Герда категорически отказалась, но все-таки дала парню всю себя «общупать и облизать». Это ей понравилось гораздо меньше, но, возможно, проблема была не в самом «процессе», а в том, что она попросту не могла расслабиться и «отдаться на волю страсти, как корабельщики отдаются на волю волн». Ведь, по правде говоря, юноша был, и в самом деле, красив, — высокий, стройный, широкоплечий, — нежен и опытен, беда заключалась в другом. Каждый раз, когда он ее обнимал или просто к ней прикасался, Герда вспоминала Эугена и всех прочих подонков, едва не изуродовавшим ей жизнь.

Впрочем, это был не единственный момент, с которым у Герды возникли сложности. Она могла мириться с усталостью и болью, успела привыкнуть и к тому, и к другому за год, проведенный в Коллегиуме. Могла перетерпеть необходимые формы унижения, — вплоть до пощечин и стояния на коленях, — поскольку без них не обходится ни одна служанка знатной госпожи. Синяки, царапины и шишки были ничтожной платой за учебу, а без унижений не было бы никаких перспектив получить подходящую работу. Чего она действительно не переносила, так это черной злобы и лютой ненависти, которые испытывали по отношению к ней другие девушки. В имении одновременно обучались шесть претенденток на то, чтобы стать телохранительницами богатых и титулованных особ. И Герда, которой все они сперва скорее понравились, чем наоборот, никак не могла взять в толк, откуда берутся эта злобная зависть и неукротимое соперничество, переходящее в открытую вражду. Но, в конце концов, Мишлин ей все это объяснила самым доходчивым образом.

В тот день Герда в очередной раз надела туфли с битым стеклом, порезала ступни и плакала, глядя на перевязанные бинтами ноги.

— Будь внимательнее, — посоветовала ей госпожа Рэ.

— Но за что?! — взмолилась Герда.

— За то, что ты заняла место, на которое претендует кто-то другой.

— Но я…  — хотела было возразить Герда, но Мишлин не дала ей договорить, прервав Герду на полуслове.

— Это борьба, милочка, — усмехнулась она. — Это бой за первородство. За право завоевать мою симпатию и получить самое лучшее, самое выгодное назначение.

«Боже!» — вот и все, что могла сказать на это Герда. До сих пор ей казалось, что она знает все про борьбу за выживание, но оказалось, что ей все еще есть чему учиться.