Черная пантера полностью

На другое утро получил я телеграмму с известием, что моя мать при смерти. Не поехать нельзя было. Всегда, видите ли, случаются маленькие такие, незначительные события: слово неосторожно скажется, проливной дождь пойдет, телеграмма какая-нибудь, – и два существа в зависимости от этого соединяются или разъединяются. Я кинулся к Зарницыным. Раиса Ивановна не вышла. Вера Сергеевна сообщила, что ее дома нет. Сказал, что еще приеду. Приехал опять. Прислуга сказала, что барыня нездорова, а барышня с полчаса уж неизвестно куда ушли и не скоро вернутся. Я помчался к матери. Когда похоронил ее, узнал, что Раиса Ивановна уехала куда-то со своим поляком. Стреляться, верите слову, хотел. Потом писали мне, что бросила она скоро своего возлюбленного. Не поладили что-нибудь. Искать ее я не стал. Почему? Как вам сказать? Самая острая боль прошла, и боялся опять рабом стать. Слышал, что по какому-то делу о фальшивых деньгах ее к суду привлекали. Странная ведь была Раиса Ивановна. Стал я потом скитаться, строить дороги, – это занимательно, – несколько раз за границей был. И что вы думаете? Всю жизнь Раису Ивановну не мог забыть…

– Да, любовь, – произнес я, – непостижимая вещь.

– Непостижимая, батенька, – повторил Аров.

Мы вышли к железнодорожному полотну. Внизу извивалась река Сорока. Кругом, куда ни кинь глазом, тянулись прекрасные поемные луга. Сбоку поблескивала, как каким-то загадочным нечеловеческим глазом, красным расплывавшимся огоньком, светившимся, вероятно, из оконца пристройки, мельница купца Гладкова. Над лугами расстилался легкий туман. Пахло влажной травой.

Мы остановились. Из будки стрелочника вышла женщина в большом платке, постояла и пошла в лес.

– Авдотья, – позвал Аров.

Женщина оглянулась. Лицо у нее было изжелта-бледное, с резко выделявшимися черными бровями. Она испуганно поглядела и пошла дальше.

– Стрелочникова жена, – сказал Аров. – Я из их будки говорил по телефону. Куда она пошла ночью?

– На свидание, – неожиданно произнес возле нас чей-то голос.

Мы обернулись.

– Да она замужняя, – сказал Аров.

– А что из этого? – Говоривший был высокий, пожилой мужчина с длинными рыжеватыми усами. Глаза его глядели грустно и нахально. Одет он был как небогатый мещанин и довольно неряшливо. Он посвистал и продолжал стоять возле нас в непринужденной позе. Сухой профиль его смуглого лица резко выделялся. Мы с недоумением переглянулись.

– Кто вы такой? – спросил Аров.

– Курс держу, курсирую, – ответил незнакомец, решительно сплюнул и шагнул в тень.

Аров пожал плечами.

– Вы не находите, что свеженько? Впрочем, спустимся к реке.

– Там еще свежей.

– Ничего. У меня идея.

Мы спустились к берегу. Сорока приветливо серебрилась. Темный камыш на противоположном берегу чуть-чуть трепетал. От прибрежных кустов – ракитника и ивняка – веяло прохладой. Трава была мокрая от росы и холодная. Огонек в мельничной пристройке перестал расплываться и блистал одиноко, отчетливой желтой точкой.

– Сторожиха там больная, – сказал Аров. – Красавица была баба. Говорят, что ей подбросил кто-то приворотный корень, вот и сохнет. Глупости, понятно. Она – чахоточная.

Помолчав, он прибавил:

– Не покатаемся на лодке?

Я согласился, вскочил в лодку и взялся за весла. Аров сел на руле. Лодка дрогнула, качнулась и поплыла. И вокруг нас тоже все поплыло – трепетавший камыш, деревья, облака, мельница. Я подумал: «Река жизни уносит все в своем течении, и ничего не повторяется». Во мне смутно зароились воспоминания, знакомые образы появлялись и исчезали, неудержимо, страстно рванулась к ним душа. Так иногда вспомнится чей-нибудь взгляд, улыбка или жест, и станут они бесконечно дорогими, почти священными в памяти. А потом, к старости, останутся одни эти воспоминания, и ничего уже не будешь ждать, нечего будет сказать, разве скажешь: «Здравствуй, смерть!»

Пронзительный крик раздался за поворотом реки. Крикнула, должно быть, спросонок птица.

– Русалка! – улыбнулся Аров как-то жалко и печально и сказал: – А знаете что, пришла бы она теперь ко мне, Раиса Ивановна, подурневшая (ей уже за тридцать будет, да и жизнь ее трепала, должно быть), сказала бы: «Пойдем за мной?» Пошел бы, по совести говорю, пошел бы. Сказала бы: «Умрешь за меня?» Умер бы, пожалуй. Воскресло это все сейчас во мне. Эх, жизнь наша!

Он снял шляпу и неожиданно для меня запел. Голос у него был небольшой, глуховатый. Но удивительно западало в душу каждое пропетое слово. Пел он какую-то цыганскую песню, которую раньше не приходилось мне слышать. Лодка чуть заметно качалась среди широкой, водной пелены (река разливалась в этом месте, как пруд). Затихшие в лунном блеске деревья были теперь далеко от нас. Строго чернели их вершины. Пологий берег уходил вдаль.

– Хорошо, – сказал я тихо, когда Аров перестал петь; он ничего не ответил и сидел согнувшись. Лица его мне не было видно.