— Невежество, дремучее невежество всегда было твоей сильной стороной, Ларочка. Тебе Интернет давно заменил связи и знакомства, не говоря уже про вкус и элементарное любопытство к тому, что происходит в мире кино. Константин Буратов — первый претендент на «Нику» за лучшую режиссуру. Ты его еще попроси на раздаче постоять. Это самый многообещающий гость в твоем борделе. Будь я на твоем месте… — тут Инга сделала вид, что передумала давать совет. — До свиданья, дорогая, — и дала отбой, понимая, что паника в голове Ларисы обеспечена.
Несмотря на свою отставку, Инга не утратила репутацию обладательницы свежих новостей. Лариса ей точно поверила. А то, что бедный Костя Буратов с недавних пор стал посмешищем в узком кругу отечественного кинопроизводства, Лариса узнает опытным путем.
Она вернула телефон охраннику и еще раз посмотрела на беснующуюся толпу.
Перед глазами возникла сцена из фильма «Кэрри», про который она уже лет сто как думать забыла: Кэрри стоит на сцене в вечернем платье, а на нее льются потоки алой крови.
Красная, дурно пахнущая ярость захлестывала Ингу — она оправдывала Кэрри, которая вскоре после позора сожгла всех к чертям собачьим.
Костик был водителем. Не безотказным, знающим себе цену, настоящим вольным бомбилой на автомобиле представительского класса, из которого он не вылезал двадцать часов в сутки. Инга пользовалась его услугами, когда ехала на важные интервью, и щедро ему платила. Они сотрудничали лет пять. Права у Инги были, но садиться за руль она не любила, зная, какие фокусы иногда выкидывает ее зрение. Машину в конце концов продала.
Гудки. Сброс. Сообщение: я не могу сейчас говорить.
Она набрала номер и от нетерпения, от какого-то бешено клокотавшего в ней напряжения закричала в трубку:
— Эдька! Конечно, я, кто же еще? Нет, не пьяная. Как я рада тебя слышать! Да, хочу, чтобы ты за мной приехал. Прямо сейчас, ты же недалеко от «Красного Октября»? Пятнадцать минут — прекрасно!
Инга мысленно досчитала до десяти.
Она забралась с ногами на продавленный диван, туфли на тонком каблуке пьяно валялись на коврике. Коврик — весь в пятнах неопределенного цвета и происхождения, похоже, местный старожил. Инга натянула повыше грубые вязаные носки, от души глотнула вина, поплотнее завернулась в необъятную шаль, которую Эдик заботливо накинул ей на плечи — ей хотелось спрятать под ней свой модный наряд, такой неуместный на этой эзотерической вечеринке, он это понял сразу.
Они сидели в старой московской квартире, чудом сохранившей щербатый дубовый паркет и витые, с бронзовыми шпингалетами оконные переплеты, уходившие под высоченные потолки с лепниной. Этот столетний дом на Остоженке увернулся от безжалостного налета московских девелоперов. В нем по-прежнему уютно пахло пересушенным деревом и бумажными обоями. Гости входили и выходили, тяжело хлопая огромными дверями на парадную и черную лестницы, скрывались ненадолго на кухне, где набивали холодильник салатами и прочей снедью, а в пузатой эмалированной мойке стояли под струей воды водочные бутылки.
В огромной гостиной, образовавшейся в ходе бесчисленных переделок еще до эпохи повального евроремонта, кто-то устроился на подоконнике, кто-то закусывал у длинного дощатого стола, кто-то тихо наигрывал советские шлягеры на старом концертном рояле. В другом конце комнаты с Машей, хозяйкой дома, негромко переговаривался о чем-то Эдик.
По дороге он начал было рассказывать Инге про своих друзей-соседей, дом которых назвал неформальным клубом врачей, неврологов и психиатров:
— Чудесные ребята! Я первое время немного боялся их компании, но потом привык…
— Вот это как раз то, что мне сейчас и надо! — перебила его Инга. — Я только что из клуба их клиентов! Требуется срочная реабилитация! — Она дала волю эмоциям, особенно досталось, конечно, Ларисе Францевне, party-шефу — давно Инга так не материлась. Эдик оставшуюся дорогу только кивал и улыбался.
