— «Беги с ними! Беги и никогда не оглядывайся!» — повторил Вениамин. — Так шептала мама, обнимая меня на прощание. Сунула мне в руки хлеб вместе с чемоданом, и я бежал. Ребенком — в Англию, юношей — в Америку. Все дальше и дальше от Германии. За всю жизнь так ни разу не оглянулся. Я даже не пытался их искать…
Голос его сорвался в скрип. Снова явилась женщина в бледно-голубом халате, поставила на столик колпачок с таблетками, по-хозяйски поправила подушку, принесла Вениамину стакан и лекарства, бесцеремонно шныряя между креслом, где сидел Майкл, и кроватью его отца, как швабра.
— И предупреждаю: вам нельзя волноваться! — сказала она сладко. — Сейчас не время для серьезных разговоров!
— Как раз сейчас самое время! — рявкнул Вениамин. Она пожала плечами, не теряя резиновой улыбки на лице, и удалилась.
— Забери меня отсюда! — попросил он Майкла. — Я хочу умереть дома!
Майкл вздохнул:
— Пап, ты дома. На Берген-стрит, в Бруклине.
— Тогда почему здесь чужие люди? Кто эта женщина?
— Лара не чужая, она сиделка, помогает ухаживать за тобой, — проговорил Майкл терпеливо.
— Кажется, я тебя уже о ней спрашивал?
Майкл промолчал. Вениамин усмехнулся:
— Наверняка спрашивал. И не раз. Я все время хотел жить настоящим. Забыть свое детство. А теперь настоящее смывается. Дни уходят. Волна за волной — без следа. А прошлое вылезает наружу. Как берег во время отлива. Только его я помню отчетливо. Это в наказание. Я не исполнил долг перед отцом.
— Не могло быть никакого долга. — Майкл переубеждал отца мягко, вкрадчиво, слегка поглаживая его по запястью, как ребенка, которому приснился кошмар. — Что ты мог сделать? Ты был еще совсем маленьким! Только в этом и состоял твой долг — спастись и жить! Дедушка не стал бы требовать от тебя ничего другого!
— Тогда — возможно, — раздраженно отмахнулся Вениамин. — Но после войны, после воссоединения Германии! Я должен был поехать в Лейпциг. Должен был разыскать наш дом.
— Что бы это дало? — спросил Майкл тем же успокаивающим тоном.
— Там спрятано что-то очень важное! Я сам видел! Отец положил это в нишу у пола, за кроваткой Анны. Он сказал мне: если с ним что-то случится, я смогу добиться справедливости… — Он закашлялся. — С помощью этой вещи! Знать бы, уцелел ли дом? Говорят, Лейпциг сильно бомбили.
— Хочешь, мы поедем туда вместе? — спросил Майкл мечтательно. — Мы найдем дом, я уверен, что он уцелел. Но сначала тебе нужно поправиться!
— Миша, не говори со мной, как с ребенком. Мы оба знаем, что этого не будет. Просто послушай — пока у меня еще есть силы говорить.
— Хорошо, — ответил Майкл серьезно. Отец называл его Мишей очень редко, во время доверительных разговоров. Он говорил, что так бабушка обращалась к деду. — Я слушаю, пап!
— Помнишь, я говорил тебе о погромах в ночь на десятое ноября? Мы прятались в подвале у Кацманов. Все, что я помню — это абсолютную тьму и соленую ладонь матери. Она зажимала нам с Анной рты, чтобы мы не шумели и нас не нашли. Но я и так не стал бы кричать: мне было любопытно. Наконец на нашей тихой улице происходило что-то необычное. Я все прислушивался. Грохот шагов, звон стекла, крики. И еще какие-то неслыханные, но, кажется, человеческие звуки. А наутро была тишина.
Он замолчал, собираясь с силами, словно не говорил, а совершал долгое мучительное восхождение, и ему иногда требовалось остановиться на привал.
— Вся улица изуродована и разграблена. А потом евреев обязали за это заплатить.
— В каком смысле — заплатить?
— Нацисты выставили штраф за ущерб… В один миллиард марок! Они стали отбирать сбережения и ценности. Но отцу удалось что-то припрятать. Мама говорила, из-за них все беды. — Речь Вениамина становилась все сбивчивей. — Отец заплатил, чтобы нам помогли. Мы сидели дома, ждали этих людей. На каждом три слоя одежды. Чемоданы брать нельзя. Штурмовики сразу заметят! И даже хорошо, топить квартиру не надо. А уже зима, холод. Я не ходил два дня в школу — евреев туда не пускали. Я был так рад!
Он виновато улыбнулся, как будто был мальчиком, который прогуливает школу.
— Не понимал, что происходит. Каждый день случалось что-то новое, как приключение! Пока не забрали отца.
Он зашелся в кашле. Майкл отвернулся к окну, где кивали на теплом ветру лиловые головы гортензий.
— Его арестовали за сокрытие ценностей, — продолжил отец. — Мама говорила, что нас сдали те самые люди… которые обещали побег. Но я так и не достал ту вещь из тайника. Не вызволил отца! Не добился правды! Через два дня пришли волонтеры. Они предложили маме отправить одного из нас в Британию: Руфину, Анну или меня. У них было только одно место. Мама почему-то выбрала меня.
Он опять остановился, новый крутой подъем дался ему слишком тяжело.
