На флешке оказались старые любительские видеосъемки МГУ. Небрежные, дрожащие, с плохим светом панорамы — актовый зал университета, лектории, коридоры физического корпуса, студенты, совсем мальчишки, строят рожи в камеру, библиотека, степенные девицы за книгами, Главное здание, на сленге — «морковка». Какие-то слова говорит в камеру всемогущий ректор, чуть наклонившись над огромным, заваленным бумагами столом. И вдруг… Моховая, факультет — знакомая аудитория! Александр Витальевич! Стоит за кафедрой, еще не седой, в ярком пиджаке и вечном шейном платочке пузырем из воротника. Улыбается! Ему хлопают, двое студентов, изображая почтительность, вносят на сцену огромный, как бревно на первом субботнике, свернутый лист ватмана. Появляется гитара, все старательно и смешно поют хором, свиток ватмана оказывается стенгазетой — фотографии, рисунки, стихи. Худенькая девушка в джинсах и темной водолазке под аплодисменты дарит Волохову нереально огромный букет пионов. Бархатные раскрывшиеся бутоны осыпаются, покрывая старинный университетский паркет белыми и розовыми лепестками, кто-то бросается подбирать. Девушка целует Волохова в щеку. Он хмурит брови, но видно, что тронут и даже растроган, хотя лекция безнадежно сорвана.
Инга смотрела и не могла поверить, что этот эпизод — день рождения любимого преподавателя, зацепившийся где-то на периферии памяти, сохранился на пленке и вот таким странным образом вернулся к ней. Вернулся из юности, безденежной и беззаботной, когда собрав со всех по десятке — а это была четверть стипендии — она неслась на вокзал, чтобы скупить в трех ларьках любимые цветы Александра Витальевича.
И этот уходящий, почти забытый, вытесненный сиюминутными потрясениями мир хранил у себя дома Агеев.
Она вдруг явственно услышала запах весенней листвы, смешанный с гарью выхлопных газов, и шум машин на Моховой.
— Позвоню-ка лучше ментам, — сказала Инга громко. — А то ухнешь во флешбэк — весь день насмарку!
Она устроилась на кухне, закурила, взяла телефон.
— Как его там? Свиное рыло… Ага, вот. Стоп, зачем мне рыло? — При воспоминании о Рыльчине Инге стало тошно. — Сейчас еще статью пришьет. «За самовольное узнавание результатов вскрытия». Кирилл, вот кто нужен. — Она набрала номер, заговорила специальным, отработанным за многие годы «репортерским» голосом. — Здравствуйте. Это Инга Александровна Белова. Мне нужен следователь Архаров.
— Вам повезло, Архаров у аппарата.
— Кирилл! — Инга обрадовалась. — Вы мне очень нужны!
— Это вы мне уже раза два сообщили. И?
— Появилась важнейшая информация по делу Волохова.
На том конце как будто размышляли. Она ждала, покусывая от нетерпения пояс шелкового халата.
— Волохова вел майор Рыльчин. Если хотите оставить для него…
— Нет, — резко ответила Инга. — Только вы.
— Я чужими делами не занимаюсь! И по должности, и по правилам, да и сил на это нет. Почему вы считаете, что я должен с вами общаться в рабочее время? Вообще, у меня скоро второй завтрак.
— Типа, бранч? — не удержалась Инга. На другом конце трубки повисла пауза.
— Инга Александровна, не тараторьте! Вы или перебиваете, или слушаете — это раз. У нас на Патриарших в будний день это называется «птидежёнэ» — это два. Теперь три — «Дядю Стёпу» знаете?
— Милиционера?
— Кафе! Мы в другие заведения не ходим, только профильные, как велит дисциплинарный устав. — Голос Кирилла звучал абсолютно официально. — Это недалеко от нашего ОВД. Что еще я должен вам сказать?
Кирилл появился на месте первым. Он обошел аляповатую ширму и сел за любимый стол — спиной к входу, лицом к зеркалу в старинной раме. Его не видно, он видит все. Удобно.
Кафе было оформлено в ностальгическом духе. На стене, как в советской коммуналке, висел допотопный велик, на столах — вязанные крючком салфеточки, а над ними — оранжевые абажуры с бахромой. По стенам — выгоревшие фотографии, на полках неработающие радиоприемники ВЭФ, пыльные книги, был даже коврик с оленем. Кирилл в первый раз даже не удержался, погладил мягкий ворс. На даче бабушки в его детской комнате висел почти такой же: гордая рогатая башка, переливающаяся синева за зверем, чертополох по переднему краю. Когда был маленький, Кирилл боялся до него дотрагиваться, думал, колючий.
Официантка Марина, одетая в застиранный кружевной фартук — советский винтаж! — принесла ему яичницу-глазунью, огромную, с куском белого нарезного батона, и сливочное масло на блюдце. Интересно, до какого возраста здоровый мужик с пистолетом будет играть в свое детство? Кирилл пока делал это с удовольствием, тем более подглядывать некому.
