Вернул ремень на место, застегнул пряжку. Руки мелко дрожали. Эх, был бы у меня пистолет! Летом, когда я пришел в себя возле дома, разрушенного ракетой, пистолета при мне не оказалось. Форма, мобильник, кошелек с деньгами, всякая мелочевка в карманах, не говоря уже о машине — всё, кроме пистолета. До сих пор думал — ну и хрен с ним…
Кто ж мог знать, как оно обернется?
Порезы ощутимо саднили. Тот, что на предплечье, разболелся всерьез. Я осторожно пощупал разрез на рукаве. Под пальцами — влажное, липкое. Кровь?
Из меня идет кровь?!
Черная поземка. Это все ты, зараза. Не знаю, что ты сделала, как этого добилась. Вы что, вдвоем накачивали Вадюху — близнец-жилец своим присутствием, ты своим дымом? Нет, это не твой дым, это перхоть в тебе горит… Нет, не складывается.
А мне оно надо? Я что, Шерлок Холмс?!
Ох, болит-то как…
— Мусор продажный! Олигархам лижешь, да?
Он бежал ко мне от подъезда.
— Машина, да? Ездишь, где хочешь, да?!
В руках Вадюха держал две бутылки с «коктейлем Молотова».
— За Севкой пришел, паскуда? Гори-гори ясно!
Промасленные тряпки уже занялись и быстро разгораются на ветру.
Падаю на сиденье. Захлопываю дверцу, теряя драгоценные мгновения. Зажигание! Я и машина — единое целое. Если бутылка с горючкой угодит в автомобиль — сгорим вместе, выбраться не успею. Мы буквально прыгаем вперед с места — и в зеркале заднего обзора взлетает в воздух бутылка, увенчанная факелом.
Звон бьющегося стекла.
Вспышка — совсем близко. Метр-полтора, и всё.
Давлю на газ, выворачиваю руль. Разбитая асфальтовая однорядка ведет к жилым домам. Уютно светятся желтые окна. Там люди, нормальная жизнь, ну почти нормальная…
Люди!
В зеркальце я вижу Вадюху. Он бежит за мной, занеся для броска вторую бутылку, бежит и не отстает. Я что, сам приведу его к живым людям? В кого попадет второй «коктейль»?!
И свернуть некуда.
В глаза бьет синий сполох. Рявкает, взвывает сирена. Патруль? Есть все-таки Бог на свете! Проношусь впритирку к машине с полицейской мигалкой, торможу. Меня бывшие сослуживцы не видят, зато они прекрасно видят Вадюху с горящей бутылкой.
— Стоять! Ни с места!
— Брось бутылку!
— Руки за голову!
И тут у Вадюхи «кончается завод». Ноги бомжа подгибаются, по инерции он делает еще два-три шага — и бросает бутылку. Бутылка разбивается об асфальт, не долетев до патрульного автомобиля.
— Полиция!
— На колени! Руки за голову!
Голос. Я знаю этот голос.
В свете пламени, полыхающего на асфальте, силуэты полицейских выглядят угловатыми, плоскими, будто вырезанными из черной бумаги. Женщина на миг оборачивается, словно почувствовала что-то, и последние сомнения улетают прочь.
— Потехина, — жалко бормочу я. — Потехина, ты живая? Лидка, я же тебя похоронил; я очнулся, а тебя нет… Я думал, ты ушла, ну совсем ушла, а ты вон как! Потехина, зараза, живи сто лет…
Стыдно. Радостно. Горько.
Завидно.
В сравнении с этим «коктейль Молотова» — баночка с детским питанием.
Я что, пла̀чу? Ну и ладно.
Потехина с новым напарником обходят пятно горящего бензина с двух сторон. Я вылезаю из машины, тоже обхожу огонь, чтобы лучше видеть. Вадюха шатается, как пьяный, руки безвольно опущены.
— На колени! Руки за голову!
Никакой реакции. Стоит, шатается. Взгляд пустой.
Напарник Потехиной достает наручники. В тот момент, когда полицейские берут Вадюху за локти, бомж обмякает и оседает на асфальт. Удержать его полицейские не успевают.
— Эй, не дури! А ну встал, быстро!
Вадюха лежит без движения. Потехина приседает рядом с ним.
— Ты поосторожней! – напарник, совсем молодой парнишка, тянется к кобуре с пистолетом. — Он же псих! Вдруг придуривается?
Потехина щупает пульс на Вадюхиной шее:
— Он мертв.
— Что?!
— Умер, говорю.
— Уверена?
— Сам проверь.
— Вот же ж блин! Только жмура нам не хватало!
— Вызывай дежурного. Пусть «скорую» подгонят.
— Блин, блин, блин…
Напарник сыплет блинами, как заведенный, щелкая переключателем рации. Не удивлюсь, если это его первый выезд.
— Не дергайся! — руководит Потехина. — Он сам помер, мы ни при чем. Экспертиза покажет. Наши камеры все засняли. Думаю, это Поджигатель.
— Круто!
Настроение напарника переменчиво, как погода в марте:
— Так нам это… Поощрение положено? Премия?
— Звание и орден. Хорош мечтать! — рявкает на дурака Потехина. — Вызывай дежурного, не стой столбом!
В рации громко шуршит. Дежурный отзывается со второй попытки.
— Бомжи? Бомжи — это ко мне, — приговаривал дядя Миша всю дорогу. — Я к ним подход знаю. Мы с ними не разлей вода! Оформим в лучшем виде, ты не сомневайся. Уйдет как миленький.
— Я и не сомневаюсь.
Ответил, только чтобы дать понять: я его слушаю.
Наташа залатала мою форму, а Эсфирь Лазаревна — меня. «Я, конечно, не хирург, но общую врачебную еще помню. За полостную операцию не взялась бы, но вам, Роман, к счастью, и не нужно. Давайте вашу руку…» Ни о чем не спросила, Наташа с дядей Мишей тоже молчали, смотрели круглыми глазами. Все разговоры, надо понимать, — потом.
Когда-нибудь.
— Сюда, — я указал дяде Мише на уцелевший подъезд.
Он сидел, не двигаясь.
— Ромка! — растерянно спросил дядя Миша. — У меня что, в глазах двоится?
