Они вышли из подъезда. Близнецы. Оба — мертвые. Вадюха поддерживал под локоть Севу. Тот идти не хотел, запинался, озирался по сторонам, будто ждал подвоха. Скользнул взглядом по нам, отвернулся.
— Надо, Сева, — уверял брата Вадюха. — Говорю тебе, надо.
— Не надо…
— Надо, понял? Видишь, я с тобой? Все хорошо, Сева, идем отсюда.
— Хочу назад…
— Назад нельзя. Помнишь, нам батя велосипед подарил?
— Ну…
— Мы на речку ездили. Помнишь?
— Помню, Вадюха. Ты на педалях, а я на раме. А у Гидропарка менялись: ты на раму, я на педали…
— Я задний ход дал, и мы упали. На трамвайном кругу. Помнишь?
— Ага.
— Нельзя задний ход давать, Сева. Идем, мы и так задержались.
Вадюха высвободил руку, приобнял брата за плечи. Они шли по пустырю, уходили прочь из города, к полям, изрытым окопами и воронками, в небо, рассеченное полетом ракет и снарядов. Уходили, уходили, делались зыбкими, невесомыми…
Всё. Ушли.
— И вот надо было меня дергать? — дядя Миша поджал губы, весь обида и негодование. — Сидел бы дома, чай пил… Шалопут ты, Ромка, беспокойная душа. За что я только тебя люблю, а?
— За красоту? — предположил я.
Кажется, мой ответ не показался ему убедительным.
— Это я-то? Это я, значит, жилец?!
Дядя Миша привстал, навис над столом:
— Ну, Фира! Вот от кого не ожидал, так это от тебя…
Началось с пустяка. Все было хорошо, вернее, обычно: мы пили чай. Эсфирь Лазаревна улыбнулась и сказала, что наши посиделки напоминают ей Безумное Чаепитие. Дядя Миша уже тут хотел обидеться на слово «безумное», но к счастью, передумал.
Мы с Наташей просто пожали плечами.
«Не поняли, — улыбка хозяйки дома сделалась грустной. — Ну Шляпник, Мартовский Заяц? Алиса в Стране Чудес?!»
«Страна Чудес? — буркнул дядя Миша. — Это точно, чудеса в решете».
Наташа вспомнила, что в детстве видела такой мультик. Но уже почти все забыла. Гусеница там была, синяя. Кажется, курящая.
Дядя Миша заржал, как конь. Курящая гусеница ему понравилась.
А я полез в Гугл.
Три минуты, и мы уже выясняли, кто из нас кто. Дядя Миша наотрез отказался быть Болванщиком. «Еще Кретинщика предложи!» — гаркнул он, грозя мне кулаком. Я нашел ссылку, где Болванщика звали Шляпником, но дядю Мишу и этот вариант не удовлетворил. Впрочем, выяснив, что альтернативой Шляпнику выступает Мартовский Заяц, дядя Миша шустро отполз назад:
«Ты, Ромка, вылитый заяц! И уши торчат. Ладно, пускай Шляпник. Где дядя Миша, там дело в шляпе!»
Наташа определила себе Мышь-Соню.
«Алиса? — вздохнула Эсфирь Лазаревна. — Старовата я для Алисы. Думаю, мистер Кэрролл не одобрил бы. А вообще-то как ни назовись — все мы, в сущности, жильцы. Все до единого, хоть купайся в этом чае…»
Тут и пошло-поехало.
— Жилец! — не мог успокоиться дядя Миша. — Ну, Фира! Да лучше бы ты мне в морду плюнула…
Наташа молчала. Смотрела в пол.
Молчал и я. В словах Эсфири Лазаревны крылась горькая, ядовитая правда. Если мы задержались здесь вопреки всем правилам, установленным для живых и мертвых, — кто мы, если не жильцы? С другой стороны, если я жилец, где моя раковина? Куда я забиваюсь, пытаясь избежать похода на тот свет?
Квартира, где мы пьем чай? Безумное Чаепитие?
Я огляделся. Обои в полоску, сервиз в цветочек. Подробности оставим — еще в школе, когда нас заставляли учить классику, будь она неладна, я всегда пролистывал зубодробительные описания типа ореховых буфетов и кружевных салфеток. Чувства, что здесь мое прибежище, угол, куда я забился, врос, как зуб мудрости, да так, что клещами не вырвешь, — нет, такого чувства не возникло.
Пришел, ушел, нет проблем.
Если говорить о тебе, Ромка Голосий, блудная душа, то твоя раковина — уж скорее автомобиль. Машина, которая возникла рядом с тобой, едва ты восстал из мертвых. Куда ты побежал от кофейного киоска, когда угорел от дыма черной поземки?
Правильно, в автомобиль.
Откуда ты категорически не хотел выбираться, даже зная, что там, рядом с одурелым солдатиком, пропадает Валерка?
Правильно, из автомобиля. Вываливался кулем, отползал на четвереньках, сам себя за волосы из болота вытаскивал.
Если я — жилец, то моя раковина припаркована за окном.
— Вы правы, тетя Стура, — внезапно произнесла Наташа.
До этой минуты Наташа нервно грызла ногти, словно задумалась о чем-то важном — в иной ситуации я бы сказал «жизненно важном», — и напрочь забыла о приличиях. Я никогда не слышал раньше, чтобы она звала Эсфирь Лазаревну тетей Стурой. Про Стуру хозяйка квартиры объяснила нам, когда Валерка схлестнулся с соседом-бегемотом. Я уже и забыл, а Наташа, смотри, запомнила.
— Вы совершенно правы. Да, мы жильцы. Наша раковина — наша работа.
Дядя Миша хотел возразить и прикусил язык. Я тоже молчал. Квартира? Автомобиль? Чепуха! Наташа, ты попала в яблочко, в самый центр мишени.
Женщины, они сердцем чуют.
— Ах, Наташенька, — голос Эсфири Лазаревны дрогнул. — Я раньше и сама так думала. К сожалению, это не так.
— Почему? Работа — главное, что нас держит.
— Вы не первая в нашей бригаде. Были работники и до вас. Роман, Михаил Яковлевич, вы ведь помните?
Мы кивнули. Мы помнили.
