Марина налила полную рюмочку орехового ликера из початой бутылки, чудом застоявшейся среди порожней стеклотары, и залпом выпила благородный напиток.
— Вот так, Настя, — очень тихо произнесла она, готовая заплакать.
„Ну как они похожи“, — впервые пришло в голову Насте. А вслух она произнесла:
— Конечно, неприятная вышла история. Но драмы, по-моему, устраивать не стоит.
— Как — не стоит?! Он же всем расскажет, этот ублюдочный Петропавлов! Меня же выгонят из аспирантуры.
— Теперь за такое не выгоняют.
— Но все будут знать… И к тому же я лишусь возможности служить в фирме, потому что одно из наших незыблемых правил — конфиденциальность. Клиенты не должны знать нас в лицо.
Она, словно в подтверждение последней фразы, закрыла лицо руками и горько заплакала.
— А ты не думаешь, что он будет молчать?
— Как же, — сквозь слезы пыталась ответить Марина, — такая „клубничка“!
— Он будет молчать, Марина.
— Почему? — Она перестала всхлипывать.
— Мне кажется, он к тебе неравнодушен.
— Кто? Петропавлов?
— Да. Петропавлов.
Марина залилась истерическим смехом. Она повалилась на тахту, Гера прыгнула на нее, топча лапками и играя прядями ее волос. Может быть, бывшая питомица несчастного Авдея чуяла больше, чем это дано людям?
— Алло, Евгений, это Настя Кондратенко! — кричала она в трубку.
— Да, Настя! Очень плохо вас слышно. Вы в общежитии? Я приеду через полчаса. — Звуки гудели, таяли, рассыпались на комочки эха.
— Что-что?
— Через полчаса! Никуда не уходите!
На этот раз Настя расслышала все.
— Я жду вас.
— До скорого!
В телекомнату стекались зрители. Наверное, скоро должны были начаться мультики или урок аэробики — что-то из общежитских „хитов“.
— О, Настя! — окликнул ее Володька Старых.
Настя поразилась его виду, потому что властелин „Сибири“ преобразился до неузнаваемости. Он был в хорошем костюме, рубашке в нежную полоску и даже при галстуке, со вкусом подобранном к его воловьей шее.
— Куда это ты принарядился?
— Секрет, — улыбнулся Володька, и она впервые отметила, что у него ровные и крепкие зубы. Эффект „новизны“, очевидно, возник потому, что Настя никогда не видела Старых чисто выбритым.
— Ни пуха ни пера, — на всякий случай пожелала она.
— К черту, — обрадовался Володька и добавил: — Кстати, сегодня обсуждение творчества твоего… Ну, Ростислава. Так что вечером будем либо славить, либо поминать…
Настя никак не отреагировала на это сообщение, хотя отсутствие реакции стойло ей больших усилий.
Клетчатая юбка на шотландский манер, новый, совсем недавно связанный свитер в тон к основной клетке. Что еще? Беретик — контрастный свитеру. Настасья Филипповна стояла перед зеркалом и любовалась собой. Черно-горчичная гамма очень шла к ее каштановым волосам. Она взяла на руки Геру, и мохнатое черное пятно на горчичного цвета свитере придало ее облику мистический оттенок. Ну вылитая выпускница школы ведьм! Гера подмигнула Настиному отражению зеленым глазом. Уж она-то понимала, что хозяйке очень хочется превратить все оглушительные поражения в ослепительные победы.
Красная иномарка подъехала вовремя. Настя сделала по направлению к машине изящный шаг, ожидая, что изнутри откроется дверца. Но Пирожников вышел из „вольво“, поцеловал ей ручку, а уж потом открыл дверцу. Снаружи.
В это время из дверей общаги вышло несколько поэтов-семинаристов. Настя, стоя к ним спиной, чувствовала каким-то звериным чутьем, что среди них есть и Ростислав.
Евгений галантно захлопнул дверцу, сел за руль, и „вольво“ мягко вырулил на улицу Руставели.
„Они сменили замки. Слава Богу!“ — Это была первая мысль, которая пришла ей в голову, пока Евгений открывал дверь многострадальной квартиры.
— Пойдемте, мисс!
Настя вошла и… не узнала мир, в котором просуществовала целых двадцать два года. Все было белым-бело и светлым-светло, как чистая страница.
— Поразительно, — выдохнула она.
— Нравится? — спросил Пирожников тоном делового человека. — Если что-то не по вашему вкусу, то мы исправим.
„Не по моему вкусу? Да какой у меня может быть вкус в сравнении с соображениями их дизайнера, подобравшего по цвету и фактуре все эти отделочные материалы?“
Светлые тисненые обои в комнате, соединяющейся с коридором раздвижными дверями, прекрасно сочетались с „зебровым“ ковровым покрытием на полу. А пол в коридоре был выложен не то плиткой, не то линолеумом — Настя плохо разбиралась в современных материалах. Благородному серому цвету пола соответствовал цвет стен — чуть менее насыщенный.
— Посмотрите кухню, Настя.
Пол на кухне был покрыт — уж точно — линолеумом, но ярко-красным, как „вольво“. А стены облицованы белой плиткой, но не блестящей, а матовой, крупной, не похожей ни на кафель, ни на мрамор, очень уютной на вид — напоминающей, пожалуй, кожу, но невероятно ровную.
Настя потрогала пол, а потом стену руками.
— Что это, Женя?
— Это финские материалы. Прекрасно моются и не подвергаются воздействию вредных веществ, которых на кухне бывает предостаточно.
— Очень красиво. Но это, наверно, страшно дорого? Как я с вами рассчитаюсь?
Он смотрел на нее чуть насмешливо и покровительственно.
